Слишком крутые для паранойи. Признание «независимых» на рубеже 1980–1990-х годов
СЕАНС — 53/54
Когда говорят об американском «независимом» кино, подразумевают, что оно независимо от Голливуда. Если точнее, от голливудских кинокомпаний-мэйджоров, которых якобы заботит только прибыль, и потому они снимают блокбастеры по готовым лекалам. То ли дело «независимые» (или independent) — альтернативные источники финансирования позволяют им сохранять творческую свободу, браться за новые скандальные темы, смело ломать голливудские клише и не бояться экспериментов с новой техникой.
Увы, в таком понимании независимость — миф. Главный питомник американских «независимых» — фестиваль Sundance — давно превратился в охотничьи угодья крупных компаний, которые скупают молодых и перспективных вместе с их фильмами. Все «независимые» фирмы, которые представляют хоть какой-то интерес, с середины 1990-х годов перешли к сотрудничеству с мэйджорами. С техникой куда смелее экспериментируют авангардисты. Голливудские клише были сломаны задолго до «независимых» Энди Уорхолом, Кеннетом Энгером, братьями Кучар и другими. А если говорить о новых скандальных темах, то практически все они были раскрыты в хитах грайндхаусов и фильмах exploitation.
Все 1980-е годы «независимые» занимали скромную нишу между подлинным андеграундом и мейнстримом. Все изменилось лишь к концу десятилетия, когда Каннский фестиваль пролил дождь наград на тех, в ком раньше видели лишь очередников к голливудской кормушке. Была то простая случайность или нет, но эти каннские призеры рубежа 1980–1990-х годов действительно обладали целым рядом важных свойств, которые изменили представление о кино. Но не стоит искать эти свойства в темах или в стиле. Их новаторство лежит в ином измерении, что и делает их неконвертируемыми ни в голливудский ширпотреб, ни в высоколобое авторское кино.
Каннское безумие
Три года подряд Канн как зацикленный выдавал «Золотые пальмовые ветви» исключительно американским малобюджетным фильмам — сначала «Секс, ложь и видео» Содерберга в 1989-м, потом «Дикие сердцем» Дэвида Линча в 1990-м и, наконец, «Бартон Финк» братьев Коэн в 1991-м. А потом, после двухлетней передышки, случился рецидив, и главный приз из-под носа Никиты Михалкова увел Квентин Тарантино с «Криминальным чтивом».
Раньше американские фильмы побеждали в Канне с трудом, и то были фильмы-тяжеловесы, игнорировать которые было бы непорядочно: «Апокалипсис сегодня» Копполы, «Пропавший без вести» Коста-Гавраса, «Весь этот джаз» Боба Фосса — это трио получило высшие награды Канн десятилетием ранее, в 1979-м, 1982-м и 1980-м соответственно. Причем во всех трех случах триумф был неполным: в 1979-м «Золотой пальмовой ветвью» также наградили антинацистский «Жестяной барабан» Фолькера Шлёндорфа, в 1980-м — «Тень воина» Куросавы, в 1982-м — «Дорогу» политзаключенного-коммуниста Йылмаза Гюнея, руководившего съемками из тюрьмы.
Какой разительный контраст с тем, что случилось десятилетием позже. Ни социальной озабоченности, ни четкой политической позиции, ни элементарного гуманизма в фильмах Содерберга, Линча и Коэнов не было. Критики поспешили объяснить это тем, что Канн подустал от политизированного кино и обратился к чистому эстетству. Если и так, то время для эстетических услад было выбрано крайне неудачно.
Мир лихорадило как никогда. Консерваторы сдавали позиции: закончилась эра рейганомики, Маргарет Тэтчер отправили в отставку, в ЮАР отменили апартеид. Бушевал СПИД, СССР развалился, объединилась Германия, заполыхала Югославия. Каннский фестиваль предпочел одаривать золотыми ветками фильмы о прелестях мастурбации на видеопленки, о приключениях абсолютно комиксовой парочки и об оторванном от реальности голливудском сценаристе.
А ведь когда-то independent противопоставлял себя Голливуду, заявляя о своей активной социальной позиции (Роберт Редфорд, основатель Sundance, всегда недвусмысленно выступал за демократические ценности).
Чудом уцелевший ленточный червь, паразитировавший еще на динозаврах, уползает от доктора Ногучи, чтобы заражать уличных проституток трематодозом, превращая их в распухших похотливых существ, которым наши предки поклонялись как богиням
Чтобы как-то отделить трио призеров начала девяностых от иных «независимых», обойму «Линч — Коэны — Тарантино» в прессе того времени частенько называли неоварварами. В головах киноманов начал складываться образ двух типов «независимости»: одни независимы только от Голливуда, но целиком разделяют гражданскую, социальную и экзистенциальную обеспокоенность авторского кино частными случаями несправедливости и вечными вопросами бытия, другие наглядно дистанцируются не только от Голливуда, но и от авторского кино. Провести подобное разделение было тем проще, что за пределами мейнстрима обретался самый разный неформат: принципиальные леваки, авангардисты, борцы за свободу меньшинств, провокаторы, любители нагреть руки на скандальных темах или чокнутые фанаты трэша. Эту пеструю публику можно было тасовать по категориям бесконечно, беря за основу то политическую платформу автора, то цвет кожи его или его любовника, то стопку прочитанных им в детстве книжек, то нецелевую аудиторию, которую его творчество почему-то зацепило. Почему же именно неоварвары стали официальными представителями indie?
Ведь не в варварстве дело. Если бы каннское жюри интересовало исключительно драйвовое варварство, «Золотую пальмовую ветвь» надо было давать не Квентину Тарантино, а кому-нибудь вроде Фрэнка Гроу. В его фильме «Бог любви» (1997, бюджет — 22 000 долларов, первый конкурсный фильм Sundance, переведенный с цифры на пленку) чудом уцелевший ленточный червь, паразитировавший еще на динозаврах, уползает от доктора Ногучи, чтобы заражать уличных проституток трематодозом, превращая их в распухших похотливых существ, которым наши предки поклонялись как богиням. При всей дикости происходящего в фильме переплетены темы и мотивы каннских любимчиков: бульварного чтива тут с избытком (у героя фильма — синдром компульсивного чтения), линчевских психов — тоже (доктор Ногучи выпустил не только червя, но и пациентов своей клиники), и — совсем как у Коэнов — в борьбе за выживание неадекватное мировосприятие героям только помогает (просочившемуся в канализацию червю противостоит домохозяйка, уверенная в том, что правительство намеренно разводит грязь, чтобы повышать цены на чистящие средства).
Границы контроля
«Я часто думаю о мусоре». «Секс, ложь и видео» начинается с того, что Энн Маллени делится с психоаналитиком своей тревогой по поводу глобальных проблем. Глобальные проблемы — лишь форма: так воплощается ее тревога из-за невозможности полностью контролировать свою жизнь. Содерберг переворачивает перспективу — глобальные проблемы становятся отражением проблем личных. Нечто похожее Кубрик проделал в 1969 году с кинофантастикой: загадки космоса стали поводом поговорить о тайнах человеческих. Или, как сказано в «Солярисе», который Содерберг переснимет позже: «Нам не нужен никакой космос. Человеку нужен человек». Муж Энн Джон выскажет эту мысль на свой манер: «Если ты бросишь терапию, это не накормит детей Эфиопии». Содерберг берется за мелодраму не потому, что его не интересуют проблемы экологии, наркомании и незаконной миграции (последующая его фильмография докажет, что волнуют), а потому, что ему в первую очередь важна мотивация активистов: не решают ли они, прикрывшись благими намерениями, сугубо личные проблемы? В случае с Энн психоаналитик приходит к выводу, что за ее рассуждениями об утилизации мусора кроется беспокойство, вызванное приездом в гости бывшего однокурсника Джона. Она боится, что приятель окажется точной копией мужа: они начнут вспоминать, как напивались, обмениваться тайными рукопожатиями и т. п. Но почему ей неприятна мысль о сходстве, о былом студенческом братстве, о совпадении вкусов?
Если фильм приняли за бледную копию Бергмана, то исключительно потому, что Содерберг об этом специально позаботился. К примеру, он попросил композитора Клиффа Мартинеса написать саундтрек в стиле Брайана Ино. Прохладная, прозрачная пелена звуков, которая никак не р