Новое лицо стыдливости


Правду часто замалчивают, а она такова: Борис Барнет
должен быть признан лучшим советским кинематографистом после Эйзенштейна. Сразу следует отметить,
что имя этого режиссера неизвестно публике по вполне объяснимым причинам: если «Окраину» еще упоминают некоторые историки (да и то мимоходом и с некоторой прохладцей),
то тех, кому повезло увидеть «Девушку с коробкой», и вовсе
можно пересчитать по пальцам. Несколько лет назад украдкой
показали шпионскую картину Барнета, фильм вполне в духе
Хичкока. Вот, пожалуй, и все впечатления, которыми может
похвастаться даже самый бойкий зритель.

Кто же такой Борис Барнет? «Кто знает?»1 — бормочет наш
соотечественник. Несомненно, человек, наделенный острым
умом, вкусом и душой; вам этого мало? Что касается дарования — не сомневайтесь, он наделен особым талантом, которым он щедро делится и со своими молодыми героинями: той
степенной грации, с какой они забираются в кузов грузовика
или на телегу, мог бы позавидовать Стендаль. Барнет кажется скромнягой, старающимся держаться в тени, — злые языки скажут, что это лишь искусная маскировка. Но даже маски
просвечивают, и сквозь прорехи завес нельзя не увидеть главного — его стыдливой улыбки.

Есть опасение, что новый фильм не изменит отношения
критики к автору — его сразу причислят к колхозным опереттам, среди которых «Кубанские казаки» до сих пор считаются
самой достойной. Поскольку сдержанность или неуверенность оценки часто служат ширмой для безразличия, я сразу признаюсь в том, что люблю этот псевдонаивный фильм,
безыскусность которого искренна и глубока; Барнет смотрит
на мир и советскую жизнь просто, но это не взгляд простака:
он бережно сохраняет эту взыскательную чистоту в тайне от
самого себя, так как это самая надежная защита от мира, который порой бывает очень жесток.

Любимая тема Ренуара — горечь безответной любви (или
любви, которая кажется безответной, что одно и то же) — легла в основу этого непритязательного и одновременно пленительного фильма, внешняя наивность которого — лишь маска,
уловка, своеобразный способ защиты. За антуражем, иногда
слишком условным, чтобы не заметить его лукавого характера,
проступает какая-то загадка; короткие эпизоды c тракторами
и жатками воспринимаются как риторический прием.

Трудно не удивиться тому, как неизменно верна выбранная
тональность: в прописанном с редкой тщательностью диалоге;
в репликах, насыщенных энергией затаенных чувств, о которых, как у Мариво, всегда молчат; в игре актеров, чья манера
декламации не дает забыть о социальной роли их персонажей.
(Из-за этого постановка порой кажется чересчур театральной — но у Барнета один случайный взгляд или жест говорит о герое больше, чем все монологи вместе взятые.) Барнет умеет пользоваться эффектом внезапности: девушки, вдруг смертельно обидевшись, стремительно убегают с букетом, который
только что собирались дарить; повеет непредсказуемый ветер
безрассудства, и все бросятся с моста в реку (в прямом смысле) — естественный порыв, когда долго сдерживаешься и все
прячешь глубоко в себе. Из фильма в фильм у Барнета переходят одни и те же персонажи — робкие, застенчивые, пылкие.
Они придумали новую форму целомудрия — стахановское
движение. Но едва ли геройство способно предохранить их
от страсти.

Чем кривиться при очередном появлении в кадре знакомых нив и пастбищ, разглядите лучше лица этих молодых
людей, которые пытаются победить сердечную слабость изнурительной работой. Как ни странно, им это удается — как
и нам. Но их мысли, как и наши, заняты другим: до конца никого не обманешь.

Нет больше милой неразберихи 20-х годов — картин, где
фигурировали девушка, ее шляпная коробка и продрогший
возлюбленный. Серьезное стало обязательным. Герои, сами
того не заметив, шагнули в сталинскую пятилетку перевыполненных планов и рекордных урожаев. И вот уже девушки
мечтают стать героинями труда — но, несмотря на все усилия,
душу не заставишь молчать. Один согласен слыть «капиталистом» под снисходительный смех партийных функционеров.
Другим не важно, как назовут будущий город, — они выбирают для себя дом на отшибе, среди деревьев.

«Если человек любит, неужели он не имеет права беспокоиться?» Но что для них права и запреты, если это сладкое
беспокойство они любят прежде всего? «Трудно бывает верить»; сердечный покой, безмятежное самодовольство так
мало им свойственны, что станут для них наказанием и лишь
в воображении принесут внутренний покой, — так силен в них
естественный порыв сердца, которое придумывает себе беспокойства, потому что не может жить иначе. Как-то вечером
после дружеского застолья Петр наклонится к Оксане и прошепчет ей, улыбаясь, несколько слов — любовь ослепит председателя колхоза и вдохновит на трудовые подвиги, заставит
крепче задуматься о судьбах коллектива. Простая девчонка
с досадой обнаружит, что табличка с ее именем хуже, чем у ее
воображаемой соперницы, и превратится в новую ударницу
труда. В оправдание барнетовских персонажей скажем, что
они ни за что не хотят выдать свою любовь хоть малейшим
словом и скрывают ее или под вежливой улыбкой (вспомните улыбку Энн Бакстер в «Великолепных Эмберсонах»), или
за страстью к арифметике. Пусть сердце их обманывает, а они
цепляются за этот обман. В них играет кровь, молодая и беспокойная, но невзгоды обыденной жизни надежно оберегают
их от жизни настоящей.

Тайна этого фильма — не загадка, которую нужно разгадать. Это произведение отчасти стыдится собственной слабости и нежности, не торопится обнажить перед зрителем свою
душу — ведь ее легко может растревожить взгляд постороннего. Так девушка прячет сердечную тревогу за прилежанием,
деланной улыбкой и пустой болтовней школьницы.

Cahiers du cinéma. 1953. N 20.
Перевод с французского Анастасии Захаревич



1 В оригинале: personne ne le saura (буквально: никто не узнает) — название фильма Б. Барнета «Подвиг разведчика» во французском прокате (Примеч. пер.). Назад к тексту.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: