Оливер Лаше: «Все мы только инструменты»

Оливер Лаше

— Как вы оказались в Марокко, где сняты ваши первые фильмы?

— Я родился в Париже в семье галисийских эмигрантов, потом мы переехали обратно в Галисию. Я учился в Барселоне, а потом переехал в Марокко.

— Как это случилось?

— Просто было ощущение, что Марокко мне подойдёт. Мне казалось, что в Европе нечего делать, что она умирает. У меня были друзья — поэты из Танжера, и я уехал. В Марокко я нашёл те же ценности, которые исповедовали в Галисии моих бабушек и дедушек: принятие жизни и благодарность миру. Там я открыл школу для местных подростков, так получился мой первый фильм «Все мы капитаны». Потом я переехал на юг, в пустыню, и снял «Мимозы». А сейчас живу в Галисии. Я восстановил дом бабушки с дедушкой, получил грант от Евросоюза на открытие школы-мастерской.

— В деревне?

— Да, там же, где мы снимали «И придёт огонь».

— То есть «Мимозы» и «И придёт огонь» объединяет именно некая ценностная система?

— Пожалуй... Думаю, что я стал режиссёром благодаря ценностям, в которые верили мои бабушки и дедушки. Я каждый раз пытаюсь их запечатлеть. На меня очень повлияли истории, которые они рассказывали мне о своей жизни. Часто очень драматичные или даже трагичные. Но они всегда рассказывали их спокойно, смиренно. И это очень меня впечатляло. Этот принцип я называю «независимой покорностью», и его я положил в основу своей эстетики.

«И придет огонь». Реж. Оливер Лаше. 2019

— Покорность здесь в том же смысле, что в буквальном переводе слова «ислам»?

— Да. В основе христианства тоже принятие мысли, что жизнь всегда сложнее, чем мы думаем, что есть нечто за пределами нашего понимания и контроля. Что человек движется по жизни, будто по рельсам, и единственное, что он может выбрать, — то, в каком классе он поедет. А «независимая» эта покорность потому, что именно это понимание даёт свободу. Мы малы и незначительны, но это нормально, надо просто это осознать. Так ведут себя и персонажи моих фильмов. Они не сражаются с миром, а растворяются в мире вокруг себя.

— Кино по определению укоренено в реальности — нет ли внутреннего противоречия в идее трансцендентного кино?

— Ну, кроме того, кино — это искусство теней. Любое изображение, даже если это изображение реальной вещи, может очень по-разному воздействовать на душу. Опыт нашего взаимодействия с кино — мистический, то, как оно влияет на наши тело, дух, сознание, — совершенно непредсказуемо. Бывает, например, такое, что нам как будто бы не понравился фильм, но годы спустя мы до сих пор помним изображения оттуда. И дело не только в самих изображениях, но и том, как они друг с другом сочетаются.

— В интервью вы чаще других режиссёров упоминаете Тарковского, при этом для меня это совсем не первое имя, которое приходит в голову.

— Мне очень нравятся его фильмы, и он на меня повлиял, но хорошо, если это не так уж заметно.

«И придет огонь». Реж. Оливер Лаше. 2019

— Не то чтобы не заметно, но не то, о чём думаешь в первую очередь.

— Тарковский знал и умел использовать способность кино показывать нам тонкие миры, то, что скрыто материальным миром. Я думаю, кино — это то искусство, которое может найти границу между духовным миром и материальным, намекнуть на это иное измерение, которое пульсирует за поверхностью обыденности. При этом трансцендентное невозможно без имманентного, без реальности. Поэтому мне таким важным кажется символизм христианского креста: горизонталь и вертикаль, настоящий момент и вечность, место на земле и рай.

— А что вы думаете о «Трансцендентальном стиле в кино» Пола Шредера?

— Читал, но не очень помню.

— Дело в том, что я вспоминал «Первую реформатскую церковь» Шредера, когда смотрел «И придёт огонь». Кажется, у них много общего: экологическое бедствие увидено с религиозной точки зрения...

— Мне показалось, что в «Первой реформатской» религия есть, скорее, на уровне темы. Я не почувствовал в ней духовной энергии, хотя мне нравятся многие фильмы Шредера.

«И придет огонь». Реж. Оливер Лаше. 2019

— У вас тоже есть апокалиптическая образность — я имею в виду кадры лесных пожаров в начале и конце фильма — причём этот апокалипсис не божественного происхождения, а человеческого. Однако сама эта идея — что человечество может уничтожить мир своими руками — довольно необычна для религиозного сознания.

— Я-то считаю, что все мы только инструменты... Но это не важно. Не очень люблю говорить об интерпретациях и своих намерениях. Для меня фильм — тоже акт покорности, потому что невозможно сделать фильм, который намеревался сделать. Жизнь, реальность всегда вмешается. Мне кажется важным в кино то, что смысл в нём никогда не исходит от тебя самого. Что же насчёт пожаров... не знаю. Я так вдохновился потому, в первую очередь, что это красиво. Конечно, мне страшно смотреть на то, что происходит в Галисии, тем более что ситуация становится только хуже год от года. Но для меня тема фильма — шрам на теле традиции, которую уничтожает современность. Мне кажется, сами мои фильмы тоже находятся на перекрёстке между классикой и авангардом.

— Прямо сейчас горят сибирские леса, и кадры пожаров вызывают парадоксальные чувства. С одной стороны, ужас от того, что делается — или что человек делает — с природой, но с другой стороны — чувство бессилия, ужас перед самой стихией.

— Да, мы ничтожны... Не просто незначительны — ничтожны. Огонь очищает. А кино — это в каком-то смысле алхимия, отношение между элементами. У слова «апокалиптический» есть какая-то негативная коннотация, но я не уверен, что так должно быть. Во многих традициях конец света — это событие, которого ждут и желают. Мне не кажется, что мой фильм — о последних временах, ведь его герои — свободные люди. Возможно, в этой жизни они страдают, но ведь существует не только она.

— Такое отношение природы и культуры — тоже часть этого умирающего уклада?

— Да. Смерть рядом, и это укрощает эго. Люди, живущие в деревне, думают о смерти ежедневно... Но должен сказать, что когда я снимаю кино, я постоянно в истерике, а не в состоянии спокойствия и смирения. Сражаюсь с реальностью, расстраиваюсь, что реальность мне не даётся. Потому что в фильме всегда выражается что-то, чего ты сам не предполагал... Это очень странно. Чтобы быть хорошим режиссёром, надо... не быть.

— Не быть?

— Да, надо укротить себя, стать инструментом. Отказаться от себя.

— Как влияет на кино тот факт, что на него требуется столько сил и ресурсов?

— Мы начали съёмки в тот год, когда в Галисии почти не было лесных пожаров. Дождливое было лето. Но даже из своего небогатого опыта я знаю, что так всегда и бывает. Жизнь вмешивается, реальность провоцирует на постоянный поиск того, что ты на самом деле хочешь снимать. Мы хотели сделать фильм о крестьянах, но мы поняли, что жизнь испытывает нас самих. Так что кино похоже на паломничество. Если ваши намерения чисты и если вы пройдёте через испытания, вас ждёт награда.

— То есть страдать необходимо?

— Да, страдать необходимо... Да.

— Есть ли современные режиссёры, которых вы считаете близкими по духу?

— Пожалуй, могу такое сказать про некоторые фильмы Апичатпонга [Веерасетакуна]. В них есть алхимия души. Мне нравятся фильмы, которые сочувственно смотрят на человека. Например, последний фильм братьев Сэфди «Хорошее время». Или фильм, который показали здесь, — «Гив ми либерти». Он честный. Возможно, не духовный — недостаточно равновесия между экзотерическим и эзотерическим, больше внешней духовности, чем скрытой. И всё же.

«Дядюшка Бунми, который помнит свои прошлые жизни». Реж. Апичатпонг Веерасетакун. 2010

— Об Апичатпонге тоже можно сказать, что он сочетает классику и авангард...

— Да, он на границе... Не знаю... не знаю. Мне кажется, сейчас кино и вообще искусство находятся в критической точке. Режиссёров, у которых есть представление о существенном изображении, не так много: Бен Риверс, например, или Пьетро Марчелло. Их образы обитаемы, в них есть таинственное напряжение. Но упадок приходит потому, что всё меньше и меньше изображения связаны с сущностью нас самих и сущностью мира. И остаётся... ничего не остаётся.

— Я вспоминал в связи с вашим кино об итальянских режиссёрах-почвенниках — Марчелло, но ещё и Аличе Рорвахер, Микеланджело Фраммартино.

— Я недавно посмотрел «Счастливого Лазаря» — это прекрасный фильм, очень чистый. Мне кажется, он схож с «Мимозами» в своём желании запечатлеть невинность, чистоту... Я тоже хочу делать простые истории по принципу очищения — отсекая всё лишнее, как скульптор. В работе над «И придёт огонь» мы всё время думали именно о том, что можно выбросить. Задача была в том, чтобы не сказать слишком много.

— «Мимозы», конечно, были более сложно устроены.

— Даже слишком. Это слишком придуманный фильм.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: