18+

Подписка на журнал «Сеанс»

47-48

Презумпция вины

Честертон проницательно заметил: «Конечно, я говорю не о мастерстве — оно выше всякой критики, — а о „Фаусте“ в целом, точнее — о первой его части, ибо у второй, как у графинь, знакомых мистеру Манталини, контуров нет. Новая история Фауста, Мефистофеля и Маргариты кажется мне бесконечно менее возвышенной и прекрасной, чем старая история о Фаусте, Мефистофеле и Елене».

Гретхен не было ни в народной книге о Фаусте, ни в кукольной народной комедии. И надо сказать, что если бы Гете ограничился первой частью, то получилась бы великая книга столетья, а не оправдание злодейств во имя великой цели. Оперные либреттисты, как бы их ни ругали за пошлость и непонимание классики, обладают безошибочным чутьем, раз аккуратно вырезали из всего «Фауста» именно первую часть. Она — самая важная. Все остальное — так, барочные виньетки.

Вглядимся в ситуацию с Гретхен пристальнее — и об- наружим, что здесь Гете своему грешнику подстелил соломку особенно тщательно. Строго говоря, Фауст не так уж и виноват в случившемся. Виновата Гретхен.

Не будем вдаваться в подробности того, что значит родить ребенка вне брака в феодальном или полуфеодальном обществе; в то, какой это ад для матери и для ее отпрыска. Она убила прижитого от Фауста ребенка, за что и была осуждена на смерть. Гретхен — преступница. Фауст всего лишь толкнул ее к преступлению — простил за него — и попытался спасти. И спас бы, если б Гретхен не оттолкнула его руку. В этот момент за сценой гремит ангельский хор: «Спасена!», ибо она оказалась готова понести кару за свое преступление. А раз спасена она, то и Фауст спасен. Такая вот казуистика.

В случае с Гретхен Фаусту, право, есть чем оправдаться. Вот будь он судьей, который вынес приговор за детоубийство своей любовнице, — другое дело. Но такого поворота сюжета у Гете нет. А между тем есть слух о том, после какого скверного случая Гете понял, чем можно дополнить народную книгу о человеке, заключившем договор с дьяволом.

Гете был первым министром в Веймаре. Он подписывал прошения о помиловании. В герцогстве была схвачена девка, убившая прижитого неизвестно от кого ребенка. Ее осудили на смерть. Она написала прошение о помиловании. Гете его не подписал. Первый вопрос: почему после этого случая он включил Гретхен в великий сюжет? Неспроста же он выкрутил это фуэте? И второй вопрос: почему эта несчастная написала прошение? На что она рассчитывала? С какой стати ей, блуднице и детоубийце, считать, будто первый министр герцогства и первый писатель Германии ее помилует?. .

Фауст губит Гретхен между делом. Пошалил сверхчеловек на пути к великой цели, сорвал цветок удовольствия и помчался дальше — каналы рыть. Это вам не уничтоженные во второй части Филемон и Бавкида. Там — железная поступь прогресса. Фауст строит новую землю, а они расселись со своим «хуторком в степи» на пути всемирного обновления. Срыть, затопить и забыть! Списать в издержки! С Гретхен — иное дело. Думал повеселиться, а эвон что вышло. Раздавил, уничтожил. И она же, раздавленная, просит за него Бога.

* * *

Лучшее, что написано о «Фаусте» Гете, — коротенькое a propos в заметке Честертона «Хорошие сюжеты, испорченные великими писателями»: «Фауст у Гете не опьянен и не зачарован прекраснейшей, уже нездешней дамой. Когда он стал молодым, он стал и подлым, и мигом завел пошлейший роман, который я не назову связью, ибо (как обычно в таких случаях) связана только женщина. Здесь, в этой смеси соблазна и спасения, проявилось худшее качество немцев, какая-то бессердечная сентиментальность. Мужчина губит женщину, поэтому женщина спасает мужчину — вот и вся мораль, das ewige Weibliche. Тот, кто получил удовольствие, еще и очистится, ибо жертва отстрадала за него. Значит, все равно, жесток ты или добр. Мне больше нравится кукольный сюжет, где Фауста тащат в ад черные чертики. Он как-то веселее». И честнее — добавим мы, потому что если Фауст за все свои художества и преступления получает вечное блаженство, так как преступления его освящены великой целью поиска истины и собственного предназначения, то в чем цимес трагедии? в чем ее смысл? в чем отвага Фауста?

Из жизни офисной работницы. Фотография А. Эйзенштадта, 1940

В этом вопросе сходятся противоположности: скептик и вольнодумец Генрих Гейне почувствовал ту же мировоззренческую фальшь в гетевском «Фаусте», что и убежденный католик Честертон. Он тоже попытался исправить «хороший сюжет, испорченный великим писателем». Если человек бросает вызов небесам, миропорядку, морали, если он связывается с дьяволом, то как он может рассчитывать на милость миропорядка? Он должен оплатить все счета, он должен погибнуть, чумазые чертята должны утащить его душу в ад. Иначе в чем его титанизм?

Собственно, и поссорился Гейне с Гете, едва познакомившись, из-за Фауста. Приехал к патриарху немецкой литературы молодой остроумный поэт, восходящая звезда немецкой словесности. Уселись друг против друга старик и юноша. Заболтались. Страшно друг другу понравились. Наконец, старик спрашивает юношу: «А над чем вы сейчас работаете?» Юноша нагло, а может быть, простодушно отвечает: «Я пишу своего „Фауста“». И как отрезало. Старик мрачнеет. Нет, не только потому, что Фауст в немецкой литературе может быть только один — гетевский. А еще и потому, что чует сердце патриарха, какие па-де-де и паде-труа оттанцует на самом задушевном его произведении этот молодой циник.

А он и оттанцевал. И написал либретто балета «Фауст». То есть, строго говоря, вернулся к исходному пункту; к тому, что было источником вдохновения для патриарха. К народной кукольной комедии. Слов минимум, движений максимум, финал без прощения, без искупления. Рискнул? Получи и распишись в получении. И надо сказать, что уже в первой сцене — явлении Мефистофеля — Гейне перетанцовывает Гете.

Гете просчитался. Главным героем его трагедии оказался не скучный резонер Фауст, а лихой Мефистофель. Ибо ослепшего Мефистофеля жалко, а Фауста, возносящегося в Вечно-женственное, — нисколько. Ибо все помнят шуточки и афоризмы Мефистофеля, а что там бормочет Фауст, не помнит никто.

Первый же афоризм Мефистофеля врезался в память культуры: «Я — часть силы той, что без конца творит добро, всему желая зла». Сравните с первым афоризмом Фауста: «В начале было Дело…» У Мефистофеля — великолепный, отточенный, как клинок для боя, не бесспорный, но интересный философский парадокс. У Фауста — скучная моральная пропись. Без труда не выловишь и рыбку из пруда. Душа, знаете ли, обязана трудиться. Мефистофель кидает мяч Фаусту: «Суха теория, мой друг, но древо жизни вечно зеленеет», а тот никак его не отбивает. А мог бы: «То древо смерти…» или «То древо ада…» Мог бы найтись. Не находится. Проигрывает Мефистофелю по всем статьям.

У Гете черный пудель превращается в очаровательного остроумца, жулика, пройдоху, обаятельного парня. Не было для веймарского министра ничего страшнее, опаснее и соблазнительнее. А как оттанцовывает эту ситуацию Гейне? Лихо. Фауст видит черного пуделя. Черный пудель превращается в изящного подонка. (Невозможно себе представить, чтобы кто-нибудь поставил балет на это либретто.) Фауст кивает: неплохо, хороший фокус. Но если ты и в самом деле дух зла, то покажись мне в облике самом страшном, чтобы я понял: ты не мелкий бесенок для выполнения деликатных поручений, а настоящий злодей. Мефистофель принимается пугать Фауста, оборачиваясь львом, гигантской жабой, верблюжьей головой, ящером, драконом. Фауст морщится: что это такое? Страшилка для подростков: огнем еще пыхни для пущего ужаса. И тогда черт выпархивает на сцену в облике умной красавицы, Мефистофеллы. О! — в восторге пляшет Фауст. Он попал.

Здесь надо учесть вот что: этот великолепный поворот сюжета возник, как ни странно, в силу необходимости. Гейне писал либретто балета — пусть и для чтения, но балета — а в балете того времени мужских дуэтов существовать не могло. Так что вместо очередной образины перед нами возникает прелестный женский образ — настоящий соблазн для мужчины и богоборца Гейне, который за все свои кощунства и шутки получит паралич, невыносимые боли, семилетнюю «матрасную могилу» и «глаза Христа, улыбку Мефистофеля». И еще дуру-жену — продавщицу из обувного магазина с любимым говорящим попугаем — странную, зловещую авантюристку, которая мухой вьется вокруг умирающего поэта и не смущается даже когда он ее так и называет: «Муха! Mouche!»

Для Гете, талантливого карьериста, аккуратно подстилающего соломку под каждое из своих художеств, баба — не соблазн. Так, удовольствие. Карьерист умрет, окруженный плачущими чадами и домочадцами, в возрасте почти мафусаиловом и еще успеет под занавес (для истории! для культуры!) воскликнуть: «Света! Больше света!» Гейне прощался иначе. Пришли к нему люди духовного звания: дескать, грешил — покайся. Он искривил рот в нехорошей усмешке и вытолкнул плевком: «Бог меня простит, это его профессия».

Так ведь не простит — это и будет Его прощением.

Девушки из команды по стрельбе Института Дрекселя. Вашингтон, 1925

поддержать
seance
Чапаев
Библио
Потенциал
СОфичка
Осколки
БокОБок
Malick
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»