Я здесь: «Шум времени» Алексея Учителя
Фестиваль «Маяк» открывается громко — «Шумом времени» Алексея Учителя. Фильм-фантазия о реальной жизни великого русского композитора Дмитрия Шостаковича в мрачные сталинские годы, о его музыке, его дружбе с Прокофьевым, его отчаянии и его вечности. Картину посмотрела Лариса Малюкова.
«Шум времени» Учителя — двойной портрет гениев на фоне века-волкодава. К одноименному роману Джулиана Барнса фильм отношения не имеет. Хотя в некоторых моментах, в стремительных скачках через годы, книга вспоминается. Однако режиссер, по его словам, обращается скорее к мандельштамовскому циклу очерков, в котором «шум времени» — метафора истории, бесцеремонно вторгающейся в жизнь человека, в нарастающий гул, предшествующий катастрофам.
Вместо мрачной картинки автор выбирает сверх-яркое, словно с обложек «Огонька» или памятного журнала «СССР на стройках», ретро-изображение. Сама же история напоминает воронку, которая закручивается из пены праздника в темные воды вязкого, болотного отчаяния. И палитра фильма будет постепенно темнеть, тускнеть. Карнавальное мироощущение первой части — по энергии скорее современное кино, переосмысливающее сталинские бравурные жизнеутверждающие фильмы Александрова, Пырьева. Слишком концентрированные соцветия показной витрины — яркой, зрелищной, праздничной. Кумачовые стяги, колонны физкультурников, акробаты, пирамиды из комсомольцев, пионеры в панамах и игрушечных самолетах со звездами, ликующие толпы с шарами и флажками. На грани между экспрессионизмом и поп-артом.
«Угодить Шостаковичем всем невозможно. Шостакович у каждого свой» — Разговор с Алексеем Учителем
…Сам же Шостакович (Олег Савцов) мчится вверх по лестнице, пытаясь остановить вынос рояля из квартиры. Смерть рояля с выпавшими зубами-клавишами будет громкой и пророческой.
…Прокофьев (Евгений Цыганов) на белом рояле аккомпанирует скрипке Тухачевского (Данила Козловский) на приеме маршала — с фейерверками, джазом и танцами юлой под лампочками — незадолго до его расстрела.
Кино писано крупными мазками. Здесь контраст не белого и черного, но всех сочетаний. Жизнь композитора подается нелинейно, отдельными вспышками-всполохами, знаковыми воспоминаниями, реальными и сочиненными. Тапер неистово колотит по клавишам кулаками и ладонями, разгоняя публику от рисованного чаплинского экрана. Разгром и унижение молодого композитора после премьеры оперы «Леди Макбет Мценского уезда» (скомканная сухой рукой Сталина программка). Его публичное покаяние. И неодолимая страсть к некоей Музе (Полина Цыганова) которая и вдохновляет на сочинение оперы о всепоглощающей преступной страсти крестьянской леди Макбет.
Диалог с бронзовым монументом вождя. Любопытно, что самого Сталина в фильме нет, он существует скорее как «отпечаток» времени: на гигантских звездах на шествиях и концертах, в бронзе и речах, в зеркальных отражениях. Точнее во всем зазеркалье, им созданном. В страхе, разлитом в воздухе, смешанном с парадным криком «Ура!», с золотыми закатными лучами солнца в стеклах ленинградских квартир, в шорохе шин воронка, остановившегося у подъезда ночью, в запахе сожженных в ванной писем и дневников. В трепете, смешавшем дружбу и предательство, честность и двоемыслие.
Сценарий «Шума времени» начинал писать Александр Терехов, завершал Александр Миндадзе. История неровная, клочкообразная, то бежит вперед, то замирает. Здесь и тереховское превращение сложных внутренних состояний в язык видимых действий и эффектных реплик, и миндадзевский рваный диалог и ритм. Внутренним каркасом, который держит отдельные главы, становится история взаимоотношений двух эмблематичных композиторов советской эпохи.
Многолетняя связь Шостаковича с Прокофьевым была настолько запутанной и неоднозначной, что искусствоведы и историки до сих пор спорят, кем они считали друг друга. Шостакович поначалу видел в Прокофьеве не просто старшего соратника по искусству, но и некий ориентир для художественного поиска, хотя сам выбрал иной путь в музыке. Затем возникло негласное соревнование (например, по счету Сталинских премий), острая внутренняя полемика. Формулировка Дмитрия Толстого (сына Алексея Толстого): «бесцеремонная прямота одного (Прокофьев) и ранимость другого (Шостакович)» — невероятно точна. Разногласия были нивелированы публичной травлей обоих в конце 1940-х, превратившей «двух отщепенцев» в товарищей по несчастью. Прокофьев Цыганова в первой части — довольный собой лысоватый советский гранд в заграничном костюме, смотрящий на молодого соперника несколько свысока, снисходительно, даже саркастически. Ближе к финалу он оказывается едва ли не единственным, кто по-настоящему понимает масштаб и трагизм своего выдающегося собрата по искусству, спрятавшегося в дачный сарай, чтобы остаться верным музыке. И в их отношениях возникает особого рода доверие, понимание и нежность.
Кульминация линии — знаменитые похороны Прокофьева, умершего в один день с вождем. Воистину фантасмагорическая картина, нечто из Гёте. Внизу улицы заполонили черные реки скорбящих. Внизу давка, плач. А над крышами на руках Шостаковича и коллег по Консерватории медленно плывет обшитый кумачом гроб композитора «Войны и мира» и «Ромео и Джульетты». Старые московские, потертые временем крыши такого еще не видели.
Жанр картины — драма с элементами фантастического реализма и гротеска. Игра реального и воображаемого. Точнее игра в трагическую, временами сюрреалистическую реальность, внутри которой пытались выжить и сохранить себя и Прокофьев, и Шостакович. Парадоксально, но в картине о Шостаковиче не звучит музыка Шостаковича. Учитель предложил стилизовать произведения классика композитору Антону Светличному, поскольку не получил разрешение у наследников. И кажется, что внутри этой истории «со сдвигом» от реальных событий, где документальные персонажи (маршал Тухачевский) сосуществуют на равных с выдуманными (некий музыкальный критик Пётр в исполнении Льва Зулькарнаева, обобщенный образ предателя из ближнего круга, как в булгаковском романе), а мистические элементы вплетаются в повседневность, — эта новая выдуманная музыка живет странно, диковато даже, но внутренне оправданно. По законам перекошенного кривыми зеркалами времени.
Это травмированный автор, сотканный из тысячи противоречий
При этом все настоящие произведения Шостаковича, превращенные в пастиш Светличным, можно опознать на слух. И дерзкую Первую симфонию совсем еще юного композитора, которая принесла ему мировую славу. И фрагменты из «Леди Макбет Мценского уезда», сочетающие мрачный трагизм, гротеск, полистилистику и обжигающую чопорный вкус чувственность. И «Антиформалистический раек», истерический гротеск и балаган, сочиненный на пике гонений как защита и едкий, язвительный ответ хулителям, убивающим его музыку. И песню «Родина слышит», превращенную в музыкального двойника (отражение) — «Родина помнит» в сладкоголосом исполнении большого детского хора. Удачным, с моей точки зрения, представляется решение не показывать хрестоматийных кадров исполнения Седьмой симфонии в голодном и холодном блокадном Ленинграде. Соответствующая стилизация, ритмически и оркестрово точно воспроизводящая оригинал, символично звучит на корабле, идущем по волнам беспокойного моря из СССР в Америку.
Олег Савцов играет Шостаковича с юности до последних лет, когда композитор теряет контроль над собственным телом. Его молодой сочинитель действительно похож по пластике, осязаемой нервности на свой прототип. Это травмированный автор, сотканный из тысячи противоречий, у которого слова в атмосфере жесточайшей цензуры теряют смысл, свое вещество, превращаясь в ненадежный пунктир. Шостакович соглашался каяться, зачитывать чужие тексты, шел, как считали многие на самопредательство, и только музыке доверял свои тайные мысли. Даже буквально — знаменитую анаграмму-автограф, музыкальную фразу из четырех нот: D. Sch, «Ре — Ми-бемоль — До — Си», — как засекреченное «Я здесь».
Кстати, имени Шостаковича в фильме не произносят ни разу. И только в финале есть посвящение композитору. Он сам и его музыка — словно отражение, увиденное, расслышанное, рассыпанное в шуме и грозных раскатах вроде бы истекшего, но все продолжающегося и продолжающегося времени.
Читайте также
-
«Это значит наследовать Землю» — обзор программы международного конкурса фестиваля «Алания»
-
«Созерцание тишины» — обзор программы национального конкурса Северного Кавказа фестиваля «Алания»
-
Венеция-2026: Holy Wood Dust — Двадцатое чувство Виктора Косаковского
-
Венеция-2026: «Неизвестная женщина» Май эль-Туки
-
Венеция-2026: «Немного света» Али Асгари
-
Венеция-2026: «Компания» Кейси Аффлека