Пляска смерти. «Скорбное бесчувствие» и эстетика модерна
В 2025 году Александр Сокуров отреставрировал «Скорбное бесчувствие», одну из первых своих работ, снятую по мотивам пьесы Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца». О Доме-ковчеге, равнодушном к истории, — в архивном тексте Карины Добротворской, который вошел в нашу новую книгу «Сокуров».
ИСТОРИЯ
Капитан Шотовер: Всякий пьяный шкипер верит в провидение. Но один из способов провидения обращаться с пьяными шкиперами — швырять их со скалы. Бернард Шоу. «Дом, где разбиваются сердца»
Как известно еще с времен аристотелевой «Поэтики», любая драма имеет начало, середину и конец. Констатируя столь банальную на первый взгляд истину, великий философ высказывал глубокую мысль об отличии трагедии от мифа, который бесконечен и подчиняется логике кольца.
В фильме Александра Сокурова «Скорбное бесчувствие», поставленном по «хорошо сделанной» пьесе одного из самых трезвомыслящих европейских драматургов, начало, середина и конец туманны, неотчетливы, призрачны, спрятаны в болотных миазмах и отголосках канонады. Неизвестно, сколь долго продолжается и как давно началась безумная пляска под аккомпанемент взрывов. Ее начало уходит в прошлое. Конец же не имеет отношения к индивидуальной судьбе танцующих, но равен концу света.
Эпоха модерна мифологизировала историю. Пророк «заката Европы» Шпенглер писал о неизбежности перехода европейской, «фаустовской» культуры в бездушную цивилизацию, о грядущей смене «организма» «механизмом». Этот перелом происходит и в «Скорбном бесчувствии» — «организм» начинает существовать по законам «механизма», а живая история — по правилам мифа. Обитатели Дома-ковчега вызывающе равнодушны к истории, и она в отместку стирает их с лица земли, погружает в пучины библейского потопа. Мифологическое и историческое пространства смыкаются, как смыкаются игровые кадры и хроника. В то время как люди убеждены в фатализме истории, она незаметно становится кривым зеркалом, искажающим их мысли, лица, тела. История сама подражает их бешеному плясу и в конце концов поступает с людьми по законам ими же созданного мифа. То есть, по словам Ролана Барта, превращается в природу.
ПРИРОДА
Элли: О, даже волосы, которыми вы опутали его, все, все фальшивое! «Дом, где разбиваются сердца»
Миф превращает историю в природу.
Модерн превращает природу в культуру, обожествляет все живое, естественное, органическое. Излюбленная модерном волнистая линия призвана передать пульс природы, спонтанное движение, работу стихий. Культ натуры тем сильней, чем больше угроза ее вытеснения техникой. Сокуров соединяет торжествующую машинерию с агонизирующей природой, напоследок изрыгающей из своих недр странных существ. Движение фильма подобно орнаменту модерна — прихотливому, асимметричному, на первый взгляд бесструктурному. Волнистая линия, напоминающая удар хлыста (ползучие водоросли, женские локоны), влюблена сама в себя.
Мечта о дионисийском экстазе оборачивается скорбной смертью чувств
Стиль рубежа веков неслучайно называют нарциссическим: ему требовалось множество отражений — выставок, журналов, афиш. Подобным же образом замкнуты и очарованы собой герои «Скорбного бесчувствия». Гесиона дважды появляется с нарциссом в руках — мотив самообожания, переходящего в эксгибиционизм, в сладострастное любование собственной красотой и собственным уродством проходит через всю картину. Художники модерна рвались к глубинной тайне природы, к ее физическому дыханию. Сокуров выпустил наружу «пузыри земли», гнилостные испарения, нечисть и сырость. Окружающая Дом вода — это не только библейский потоп, но и доведенный до абсурда прорыв к загадке естества.
На гребне волнистой линии модерн мечтал привнести природу в дом, в частную жизнь, в человеческую душу. Это оборачивалось капризными извивами особняков, окаменевшими поцелуями, замершей весной, остановленным мгновением, разгулом освобожденных инстинктов. У Сокурова жизнь оторвана от своих органических корней. В Доме-ковчеге растут грибы — плесень на теле природы. Нарцисс в руках Гесионы — плесень на теле культуры, так же как и цветы в волосах Элли — убор Весны, Офелии, Невесты… Каждый живой побег отчужден от земли, но выращен на поле культуры. Мечта о дионисийском экстазе оборачивается скорбной смертью чувств. В конце концов, как пишет Шоу, природа начинает мстить.
ВОЙНА
Еще Фукидид в своей истории написал, что, когда ангел смерти затрубит в трубу, все претензии на цивилизацию сдунет с души человека в грязь, словно шляпу порывом ветра. Предисловие к «Дому, где разбиваются сердца»
Модерн грезил об одухотворенной природе, преобразующей Дом. Война показала торжество бездушной техники. Модерн молился на волнистую линию и спонтан-ность. Война узаконила строгую геометрию и расчет. Военная кинохроника в «Скорбном бесчувствии» лишена нормальных пропорций и объемов. Война отлучена от цвета и человеческого естества (Бердяев видел в сменивших модерн кубизме и футуризме «распыление плоти мира»). Живая плоть растянута и искажена на экране техническим приемом, люди полураздавлены машинами, притянуты, придавлены к земле, сокровенную тайну которой когда-то хотели познать. Безразличные к войне обитатели Дома — на самом деле ее виновники и участники. Между уродливым техницизмом массового уничтожения и скорбным бесчувствием населяющих Дом существ связь самая непосредственная. Искажение духа повлекло искажение тела, а попытка запереть природу в клетку привела к бунту. Культ оргиастического дионисийства выпускал из темниц души все больше диких инстинктов — люди, подвластные инстинктам, превращаются в животных.
Для художников модерна реальная война оказалась чудовищным потрясением, крахом иллюзий. Сокуров не дал своим героям права на потрясение и раскаяние — их бесчувствие окончательно, их вина неоспорима, их животная сущность отчетливо просвечивает сквозь последние смертные покровы культуры.
ЖИВОТНЫЕ
Миссис Хэшебай: Вы маленькое, порочное, подленькое животное. «Дом, где разбиваются сердца»
Ковчег населен животными — каждой твари по паре. В Доме живут кабан, попугай, болотная птица. Гектор говорит о колибри, Ариадна — о своих двух кошках и собаке, в хроникальных кадрах материализуется лев из фантазий Элли. Модерн любил экзотических зверей и птиц и, одурманенный идеей единства всего живого, творил причудливые гибриды. Персонажи фильма похожи на «кентавров» модерна: человек-тигр, женщина-собака, человек-кабан… Вплоть до финального пиршества они едят с ладони какой-то загадочный корм, похожий на птичий («не жнут, не сеют»). Они сравнивают себя с животными. И, как у животных, у них нет больше чувств, только инстинкты — властные ритмы разбуженной природы.
ТАНЕЦ
Миссис Хэшебай: Вы слышали взрывы? А этот звук в небе? Чудесно! Точно настоящий оркестр! Бетховен! «Дом, где разбиваются сердца»
Один из олимпийских богов модерна, Рихард Вагнер, мечтал об оркестре танцоров, исполняющих Девятую симфонию Бетховена. Ницше, воспевавший тело как «большой разум», утверждал устами Заратустры: «Я бы поверил только в такого Бога, который умел бы танцевать». Художники модерна любили танец, вакхический экстаз, затягивающий водоворот. Модерн презрительно отвернулся от кристальной структурности классического балета, предпочел естественную пляску, босую ступню, опирающуюся на землю, ритуальный транс. Если мир нельзя познать обыкновенным человеческим разумом, почему бы не познать его «большим разумом» — телом? Культ танца в модерне — окончательная победа ночного Диониса над дневным Аполлоном.
Александр Сокуров разводит инстинкты (разум тела) и чувства (разум сердца) в разные стороны. Более того, он, похоже, убежден, что инстинкты убивают чувства, а тело губит сердце. «Скорбное бесчувствие» открывается странной ритуальной пляской на могиле светлого божества разума. В фильме танцуют все, даже сам Бернард Шоу. Причудливое соединение экзотического восточного танца, брачного хоровода невиданных животных и детского кривлянья — это, по Сокурову, danse macabre, чей ритм отбивают пушки.
СЕРДЦЕ
Элли: Странное это ощущение — боль, которая милосердно уводит нас за пределы наших чувств. Когда сердце разбито, все корабли сожжены, тогда уж все равно. Конец счастью и начало покоя. «Дом, где разбиваются сердца»
Бернард Шоу написал пьесу о Доме, где разбиваются сердца. Александр Сокуров снял фильм о Доме, где сердца разбиты. Тело убило сердца, инстинкт — чувство, нарциссизм — любовь. Покой равен равнодушию. Стучат не сердца, а орудия. Похоже, сердца нет и у создателя этого Дома — Шоу цинично жалуется за кадром, как обманула его ожидания процедура кремации жены.
ЖЕНЩИНЫ
Капитан Шотовер: И когда вы обретете страну, где есть счастье и нет женщин, сообщите мне ее координаты. Я присоединюсь к вам. «Дом, где разбиваются сердца»
Модерн был женским стилем, упоенно повторявшим изгибы фигуры, складки платьев, завитки волос. Женщина наделялась глубинной природной силой, часто смертоносной. Обожествлялась не духовность, а греховность.
В пантеоне модерна — целая вереница «прекрасных безжалостных дам», возглавляемых кровавой библейской царевной Саломеей; его фаворитка — вамп, соединяющая чувственность и палачество. Персонажно «Скорбное бесчувствие» — самый женский фильм Сокурова. Гесиона — S-образная фигура, сутулые плечи, странно-длинное лицо, геометрическое тело, лишенное объема и заставляющее вспомнить серовский портрет Иды Рубинштейн. Ариадна, похожая на борзую собаку, львицу на охоте, Сару Бернар и немолодую балерину. Элли — ожившая Элизабет Сиддаль — любимая модель прерафаэлитов с сияющими глазами и капризно сложенным ртом. И, наконец, величественная няня Гинесс — большая поклонница кимоно.
Лица сокуровских героинь существуют на грани красоты и уродства. Их божественно-худые тела наводят на мысль о болезни, об андрогинном начале, об извращении человеческой природы. Их шарм — шарм тления и увядания. Постбальзаковский возраст дочерей капитана не скрывается, а подчеркивается. Облик этих самоупоенных декаденток, этих стареющих Саломей искажен так же, как и тела солдат из военной хроники. Сами того не ведая, они оказываются посланницами смерти в Доме, где разбились сердца.
ДОМ
Гектор: Мы все из этого дома — мошки, летящие на огонь. «Дом, где разбиваются сердца»
У Бернарда Шоу дом капитана Шотовера — корабль, ковчег, Англия, наконец, цивилизованная Европа. Для Сокурова Дом, окруженный водой, — не только пьяный корабль, несущийся на скалы, но и остров, остаток суши, населенный бесчувственными аборигенами. Остров мертвых.
Образ острова — один из лейтмотивов модерна, символ самовлюбленности, изоляционизма, искусства для искусства. На сокуровском острове собраны обломки и реликты культуры, но они омертвели, как омертвела природа с остановившимся сердцем. Бесчувственным людям остается призывать бомбы на свою голову и заниматься саморазрушением в ожидании конца. Реальной смерти в фильме нет — Менген оказывается спящим, самоубийство Рэнделла — фикцией; в военной хронике показаны орудия уничтожения, но не убитые. Но смерть хозяйничает в сокуровском Доме и торжествует в финальной сцене потопа. Когда-то знаменитый архитектор Анри ван де Вельде сказал об искусстве модерна: «Рожденное с убеждением в том, что оно в самом себе несет зародыш конца». По Сокурову, последовательно разрушающему все святыни модерна, Дом неизбежно должен исчезнуть с лица земли, ибо построен с предчувствием краха.
