№ 41/42. Ровесники » ФИЛЬМЫ 2009 » Волчок

Асса Новикова

Автор словно на ощупь ищет свой материал и как будто не слишком уверен относительно того, как лучше рассказывать эту историю. Но этой картине неуверенность к лицу.
Ей очень подошло бы название другого фильма этого же сезона — «Сказка про темноту». Очевидно же, что главными героями здесь выступают не мать-злодейка и не дочь-волчок, а темнота, что больше и сильнее их. Эта сказочность, анонимность персонажей выводит сюжет на качественно иной уровень. Много лет назад другая малолетняя оторва вопрошала: «А жизнь всегда такая трудная или только в детстве?» Сюда словно бы напрашивается вопрос «Жизнь везде такая трудная или только в России?» Не жалеть маленькую девочку по кличке Волчок невозможно. Но глупо думать, что плачешь только о ней. О ней, конечно, но в первую очередь о себе.
То ли сказка, то ли бытовая история, то ли притча, то ли новая драма. Так ли это важно. Важно другое: не получается отмахнуться от этой истории, как от докучливой агитки. Все ведь ищут любви, как маленькая девочка Волчок. Ищут, не находят, потом привыкают. И образ этой любви может быть любой — непутевая мама, жестокая родина, весь остальной мир.

Мария Бессмертная

Лучший проект Николая Коляды — Василий Сигарев. Теперь один из самых успешных молодых русских драматургов снял свой первый фильм, по собственному же сценарию, с собственной женой в главной роли. Фильм «Волчок» — это полуторачасовая трагедия из жизни современной Медеи, рассказанная ребенком. Режиссер Сигарев, впрочем, как и драматург Сигарев, не жалеет ни себя, ни зрителей, ни, тем более, своих героев. Здесь, как обычно, много того, что принято называть «чернухой», но Сигарев на то и Сигарев, что любую бытовую зарисовку он научился, так или иначе, превращать в нечто большее.
Он говорит, что единственный фильм, который произвел на него впечатление, — «Иди и смотри», и это, скорее всего, правда. Потому что он и сам пытается снимать так же — не оставляя зрителю свободы, выбирая материи настолько тонкие и болезненные, что любой светский разговор после теряет всю свою привлекательность и просто — возможность.
И тут надо понимать, насколько у него как у режиссера тонка грань между подвигом и спекуляцией, над какой пропастью он стоит. На Западе его называют новым Достоевским, и такая глупость весьма показательна — и вправду, хочется быстрее найти для него удобный ярлык и успокоиться.
Когда Яна Троянова или сам Сигарев бодро сообщают на пресс-конференции, как они после съемок пересмотрели отношения с собственными детьми, хочется смеяться. Какие дети, пресс-конференции, какие вообще тут могут быть слова, когда искусство, как и сто пятьдесят тысяч лет назад, застает врасплох, бьет под дых, а потом долго кружится волчком и не отпускает, пока актриса не перестанет смеяться.

Петр Лезников

Каких-нибудь несколько планов в фильме принадлежат кинематографу. Все остальное — театр, в котором разыгрывается еще одна история про поруганное детство. И даже не надо заглядывать за ширму, чтобы увидеть нитки, которые тянутся от марионеток вверх.
Старательно выстроенная голубая цветовая гамма, которая, видимо, призвана нагонять холод. Актеры, которые, согласно лучшим традициям отечественной школы последнего времени, безбожно наигрывают. Ни тепло ни холодно. Все это пусть и искусно, но только искусственно и пусто. История из ток-шоу «Пусть говорят», ни дальше, ни вглубь — ни шагу. Не очень ловкая, но очень назойливая эстетизация растворяет мораль, которую в подобной истории было бы неплохо и проговорить. Здесь же все заканчивается спасительной для современных сценаристов автокатастрофой. И вправду, что еще делать с персонажами, которые не меняются от завязки к развязке? Волчок покрутился и упал. Ни больно, ни грустно.

Екатерина Альтова

В этой истории нет отношений матери и дочери. В ней есть пристальное отношение дочери к матери и есть нелюбовь матери к себе, ее ненависть к собственной жизни, малую часть которой составляет дочь. Которой нужна мать, не хорошая или нормальная, а просто своя собственная. Ей нужно получить от нее нечто жизненно важное. Не материнскую любовь и ласку, не внимание и, конечно, не банку сгущенки. А умение жить — единственное, чего мать не может ей дать, потому что сама до крика в этом умении нуждается.
«Волчок» — это история не поколений, но поколения. Повзрослевшего, но потерянного. Жаждущего и не получающего. Отчаявшегося и продолжающего пытаться взять свое. Обвиняющего в своих неудачах всех, кроме себя. И не желающего что-то менять.

Артем Сопин

С другими фильмами последних сезонов «Волчка» роднит многое — и засоренная речь, и одинокие, неприкаянные герои, и отталкивающее людское окружение. Но у Сигарева все это живое. Он искренен с материалом, а потому может позволить себе даже и нарочитость — вроде сочетания ярко-оранжевого и ярко-голубого, что кочует из кадра в кадр. Эти акценты нарушают сероватую гамму, принятую в такого рода фильмах. Прославившись до прихода в кинематограф, он не подстраивает его под себя, а с любопытством осваивается в новом для себя пространстве.

Михаил Шиянов

Похождения матери-ехидны, неугомонно, но однообразно жуирующей жизнью. Кажется, что это вывернутая навыворот героиня Ксении Раппопорт из серебренниковского «Юрьева дня». Там мы наблюдали волшебные превращения благополучной оперной певицы в поломойку Люсю, вдруг полюбившую весь белый свет. У этих антиподов одна на двоих краска для волос «интимный сурик» — и здесь, и там важная составляющая для цветовой гаммы кадра. Еще их роднит абсолютная недостоверность, обе кажутся скорее монструозными порождениями авторского сознания, нежели живыми людьми. Не лучше и с окружающим их миром. В Юрьеве-Польском это откровенная нечисть, в безымянном Поселке — человекообразные приматы, в которых волей автора отсутствуют органы, отвечающие за нежность, любовь, сострадание, зато прекрасно развит тематический юмор. Находиться с такими на протяжении полутора часов в темном помещении действительно очень досадно. Поэтому самый эффективный способ избежать рукоприкладства на выходе — радикально изменить маркировку «Волчка» на фантастику или хоррор.

Мария Однолетко

Интересно, что мужчины в фильме — серые тени, сменяющие одна другую. Они либо мертвые (фото на кладбище), либо скоро умрут, либо убегут непременно. Один из них, конечно, в истории подзадержался, выпендривался прилично, качал права. Но этот вопрос легко разрешили, скинув ему на голову банку с шифоньера и подтерев тряпочкой кровищу. Браток с золотым ошейником оказался беззащитен перед семилетней девочкой, ее мамашей и бабулей. Россия — это мир без мужчин, говорит нам Сигарев. Они даже не персонажи второго плана, а безликая бессмысленная массовка.

Никита Вознесенский

Маленькая девочка сидит на стуле и наблюдает вместе со зрителями за тем, что творится перед ней. Ее мать корчится в судорогах на полу, кидает что-то в окно, кричит, но поглядите на эти нежные оттенки синего, в которых исполнена комната, на этот потрясающий контраст огненно-рыжих волос и аквамаринового платья... Вот новость в нашем кино — гламурная чернуха. Мы привыкли, я привык: все, что не попса, — искусство. Но пора уже понять, что и искусство может быть плохим, когда запылившуюся истину оно пытается покрыть позолотой. Такие вот позолоченные, прилизанные, аккуратные (мат и чернуха здесь, как специи, только придают аромат и остроту) получают пятерки на экзаменах и награды на кинофестивалях.

Мария Секацкая

Есть вещи, завораживающие своей мерзостью и западающие в душу именно в силу того отвращения, которое они в ней вызывают. Так дети, закрыв глаза в самом страшном месте фильма ужасов, тайком подглядывают сквозь пальцы, совсем чуть-чуть разведенные, так взрослые, пылая праведным гневом, с глубоко скрытым и почти незаметным им самим любопытством слушают сообщения про насильников и маньяков. Искусство с большой буквы, то самое, которое вечно должно, наверное, бороться с этим порывом. И все же почти в любом искусстве украдкой, неожиданно, намеками, недосказанностями проглядывает то, из чего сплетена зачастую его изнанка, — и тогда нам приоткрывается ненадолго страшное, жуткое, безысходное, безобразное и нечленораздельное, приоткрывается, чтобы вновь быть поглощенным и преобразованным в искусство. Но такое проглядывание лишь яснее подчеркивает отличие искусства от того, на чем оно основывается и чему противостоит. Так происходит даже не потому, что искусство должно воспитывать и вдохновлять на добрые дела, хоть и это, по моему глубокому убеждению, по-прежнему столь же верно, насколько это было верно в античной Греции, а потому, что выведенная на первый план безжалостная и неприкрытая правда жизни становится чистой физиологией, как стон. Но кому придет в голову слушать в записи крики и стоны. Люди в здравом уме все же предпочтут слушать музыку.
Фильм «Волчок» застрял на полпути между физиологией и искусством — от физиологии его отделяют камера и некоторая художественная условность, считываемость архетипов, а от искусства — нежелание или неспособность преобразовать чудовищное в трагическое.

Ксения Друговейко

Эта история, кажущаяся поначалу злой сказкой, на самом деле описывает самую банальную, самую труднопреодолимую и самую жестокую из всех человеческих драм, которая заключается в том, что все мы разучились (или не научились) друг друга слышать и совершенно отвыкли (боясь привыкнуть) друг с другом разговаривать.
Но драма не получилась, а получилась страшилка, где главное погребено под толщей скучных чужих обстоятельств. В этом смысле «Все умрут, а я останусь» Валерии Гай Германики, речь в котором, в сущности, о том же и почти о тех же, оказался гораздо точнее и честнее — изображенное там творится и в доме у каждого второго соседа. Заветное «почти», переселяющее героев из провинциального дна в городские хрущевки, сделало их не столько типическими, сколько типичными персонажами нашего времени. Сигарев же, охотно, по собственному его признанию, воспевающий «быдло», которое есть полстраны, предпочел буквальность, за которой потерялась подлинная и единственно важная трагедия его картины — человек человеку не волк, но озлобленный волчок, что воет на луну о своем, а в ответ на вой ближнего своего только устало огрызается.