Никогда не возвращайся. О замысле и ловушках «Одиссеи»
Продолжается полемика вокруг нового фильма Кристофера Нолана, в книжных скупают Гомера, иные впечатленные зрители бросаются учить греческий язык. А Владимир Максаков рассказывает, чем герой «Одиссеи», первый на пути вечного возвращения, удивил и напугал уже древних жителей Эллады, и о том, почему новые интерпретации великой поэмы неизбежны.
На картине изображён слепой Гомер, у его ног сидят две аллегорические женские фигуры, олицетворяющие его поэмы — «Илиаду» (в красном) и «Одиссею» (в зелёном).
У американского критика Гарольда Блума есть понятие «клинамен». Оно означает различие, которое чувствует писатель между собой и своими предшественниками. И при этом боится, что попадет под их влияние. Нетрудно догадаться, что само это различие «влияет». И чтобы сохранить — простите за пафос — творческую индивидуальность, он начинает писать иначе. Вырабатывая уникальный стиль, он тем самым признается в «страхе влияния». Но страх, в свою очередь, помогает ему расположить себя на «карте пересмотра» литературы, понять свое место и роль в процессе. Всё это требует серьезнейшей рефлексии писателя — причем далеко не всегда она осознана. И первым «писателем» в этом смысле был Гомер.
У него не было великого предшественника, это вообще «первый» поэт классической европейской культуры. Бороться Гомеру оставалось со своим собственным «влиянием». В «Одиссее» ведь не было необходимости. Ты уже создал одну великую поэму — что дальше? Гомеру (если мы принимаем версию, что именно он написал как «Илиаду», так и «Одиссею») пришлось сложить такую эпическую поэму, которая превосходила бы первую и демонстрировала его гений с иной стороны.
«Гомер и его поводырь». Вильям Бугро. 1874
Понятно, что эти рассуждения совершенно умозрительны. Однако они хорошо увязываются с одним из ключевых понятий древнеэллинской культуры — «агон», которое и означает борьбу, состязание. Впрочем, «Илиада» и «Одиссея», давно ставшие фундаментом европейской культуры, не могут восприниматься в том историко-литературном контексте, который их создал — он нам просто неизвестен. И поэтому каждое новое поколение обречено формировать свое отношение к великим поэмам.
В предчувствии Второй мировой войны Симона Вейль написала большое и прекрасное эссе «Илиада, или поэма о силе». Согласно философу, в «Илиаде» происходит соревнование (еще один агон) — в силе героев. Каждый из них должен найти пределы своей или чужой силы. Пока мы еще далеки от идеалов классической Греции с ее золотой серединой и «ничего слишком». Наоборот, единственный способ понять, на что ты способен — это как раз дойти до предела. Ищет свой предел, согласно нашему предположению, и автор «Одиссеи». Для этого ему необходимо написать поэму, которая была бы почти полной противоположностью его первого творения: по количеству героев, по сюжету, по конфликтам. И, конечно, по замыслу.
Джон Фаулз — один из самых проницательных критиков античной культуры — обратил внимание на необычную двойственность воображаемой географии. События основной части «Одиссеи» происходят на Пелопоннесе и Ионических островах (Итака и ее соседи). Упоминания Трои, Финикии, Египта и Крита указывают на географические знания, равные тем, что были известны автору «Илиады». Места, посещенные Одиссеем во время путешествия, по-разному отождествляются с географией Греции, Италии, Туниса, Мальтийского архипелага и даже Иберийского полуострова.
По одной из версий, Одиссей был первым греком, высадившимся, к примеру, на карфагенской земле. Правда, уже греки обращали внимание на множество нестыковок в его плавании. Гомер, кажется, изначально имел в виду условность почти всех точек маршрута Одиссея и его спутников. Одиссей плывет на дальний Запад, известный грекам доклассической эпохи гораздо хуже, чем Восток — потому что попасть домой обратно сложнее, чем уйти из дома. На своем пути Одиссей встречает и богов, и множество существ, близких к богам. Эти встречи дают понять, что Одиссей находится в мире за пределами человеческого. И это тоже причина, почему он не может запросто вернуться домой.
Согласно очень влиятельной, хотя и критикуемой концепции американского критика Нортропа Фрая, «Илиада» и «Одиссея» отличались от бытовавших в предшествующую эпоху мифов своей установкой на большую реалистичность. Это означало важнейший переворот в литературе: получается, что читателям Гомера уже было недостаточно мифологического описания мира и героев. Отсюда и необычный сюжет «Одиссеи», которому еще только предстояло стать архетипическим.
Несколько иронизируя, Нортроп Фрай писал, что будь на месте Одиссея любой другой герой, о котором бы рассказывалось так подробно, у нас получился бы столь же детальный психологический портрет — один из первых в литературе. Но мы почти ничего не знаем, например, о возвращении на родину Менелая и Елены, которые согласно одной из версий мифа, успели пожить в Египте. Первым и главным вернувшимся героем остался Одиссей.
У греков ранее уже был великий миф о путешествии и установлении границ: плавание Ясона и аргонавтов (в котором, кстати, участвовал Лаэрт, отец Одиссея). И возвращению аргонавтов обратно уделялось внимания гораздо меньше, чем путешествию туда. Зато сегодня Одиссей на пути к дому нам так понятен: сложный герой на промежутке. Его путешествие легко представить как метафору поиска себя в жанре роуд-муви. Его самого — как человека, уставшего от войны, в которой он даже не хотел участвовать. Он желает вернуться к жене и сыну, будто не догадываясь, что вернется изменившимся до неузнаваемости. Собственно, на этом играет новый фильм Кристофера Нолана, как и ряд других произведений. В эпоху Гомера путь домой был совершенно не исследован, маршрут Одиссея потому фантастичен.
Гомер также пошел на усложнение в нарративе «Одиссеи», которого не было в «Илиаде». Большая часть повествования — рассказ в рассказе. Прием можно назвать избыточным, ибо Гомеру (или другому автору «Одиссеи») ничего не мешало вернуться к линейной структуре. Однако выбран другой принцип, придающий рассказу достоверность и как бы доказывающий теорию Нортропа Фрая о кризисе мифологии.
Одиссей все-таки знает в глубине души, что вернется другим, страшным человеком
Главное испытание в «Одиссее» — испытание на узнавание. Оно строится по специфической схеме: Одиссей не решается подвергать сомнению верность других; Одиссей проверяет верность других, задавая им вопросы; персонажи отвечают на вопросы Одиссея; Одиссей раскрывает свою личность; персонажи в ответ проверяют личность Одиссея. Взаимное признание обычно сопровождается нарастанием эмоций, как правило, скорбью или радостью. В конце концов, узнавшие друг друга начинают действовать вместе.
Почему же Одиссея обязательно нужно идентифицировать сложным путем? Почему вдруг его перестают узнавать в лицо — уж не из-за возраста ли? Но мы знаем, что «реализм» такого рода Гомеру чужд. Возможно, речь о каком-то изменении в его характере, которое теперь надо попытаться угадать, чтобы понять — это именно он. Ибо он вызывает недоверие. И другим героям важно уточнить, каким именно он вернулся. Не произошло ли с ним в пути слишком страшного изменения.
Выдающийся шведский писатель, лауреат Нобелевской премии Эйвинд Юнсон, на свой, «безгероический» лад одним из первых пересказавший часть «Одиссеи» в романе «Прибой и берега», предположил, что подсознательно герой поэмы не хотел возвращаться, а чувствовал себя вне дома вполне неплохо — к примеру, в объятьях нимфы Калипсо. Недовольство возвращением по-своему объясняет чудовищную бойню женихов, чья избыточная жестокость, вероятно, озадачила и древних греков — если не самого Гомера. Речь идет о такой чрезмерности, которая не может быть объяснена никакими логическими и рациональными соображениями. Одиссей приносит самую настоящую массовую жертву, гекатомбу — 104 человека.
Или всё проще, и Одиссей не приносит жертву, а просто отказывается принять тот факт, что Пенелопа была ему неверна? Заметим закольцовку композиции: предыстория всего гомеровского эпоса начинается с похищения Елены, а заканчивается другим, таким же жестоким, отвоеванием женщины, когда Одиссей возвращает свои права на Пенелопу.
Одиссей напоминает человеку о том, пределе, о котором тот помнить не хочет
Есть и еще одно объяснение массовому убийству: Одиссей все-таки знает в глубине души, что вернется другим, страшным человеком. И пытается отсрочить момент возвращения как можно дольше.
Об этом пишет и советская исследовательница Ольга Фрейденберг: «[Возвращение домой] оказывается почти несбыточной целью… Десятки препятствий вводит невидимое лицо, которое об этом рассказывает, боги вмешиваются в это дело «возврата на родину», и одни помогают герою, другие усиливают препятствия. Но задача рассказчика вовсе не в том, чтобы изображать эти мучения героя; цель достигается, герой на родину приплывает, но, будучи уже дома, возле жены и сына, он никак не может оказаться хозяином этого дома, мужем жены, отцом сына, — препятствия и здесь, и снова так же не может Одиссей оказаться подлинно вернувшимся, как он не мог и благополучно приплыть. И опять боги, и опять помощь. Одиссей, наконец, получает жену, сына, дом; но для этого нужно, чтобы умерли все его противники, а гибели противников предшествует битва, тяжелая, сложная и длительная борьба. Какой страшный сюжет! ».
Психологически достоверный в своей сложности Одиссей — по той же причине не положительный герой. Желали ли греческие ли слушатели (а впоследствии и читатели) поэм Гомера такой реалистичности? Косвенным ответом может стать отсутствие как будто естественного культа Одиссея в Афинах. Вроде бы мостик перебросить несложно: он любимец Афины Паллады, та — покровительница города, славного своим мореходным делом. Однако что-то не складывается, и Павсаний в своем «Описании Эллады» ничего не говорит о почитании Одиссея в Афинах. Молчит не он один.
Материя живая и мертвая: «Одиссея» Кристофера Нолана
Наконец, исследователи мифологии уже давно заметили связь Одиссея с колдовским, пограничным миром (нимфа Калипсо, Цирцея), с животными и превращениями (Аякс, уступивший ему в споре за оружие Ахиллеса, в приступе безумия убивает целое стадо овец) — и с похищениями. На нем лежит тень потустороннего, магического и загробного существования. Одиссей напоминает человеку о том, пределе, о котором тот помнить не хочет. Эллины классической эпохи сторонятся хтонической подоплеки «Одиссеи», стремясь ближе к возвышенному.
Читайте также
-
Памятник. Фрагмент из путеводителя «Петербург Балабанова»
-
Как Фредрик Джеймисон (не) понял «Сто лет одиночества»
-
«Декалог» как диалог: О «коротких» фильмах Кшиштофа Кесьлевского
-
Улица вдруг стремительно опустела — Фрагмент из книги «Не бегите! Идите шагом!» Романа Полански
-
Дом под сноску — Архитектура Ларса фон Триера
-
100 лет одиночества — «Почему плывет „Броненосец...“?» Марианны Киреевой