Смех над страхом высоты. Интервью с Натальей Скороход к юбилею Мела Брукса
Мел Брукс, мастер голливудской кинопародии, смешивший несколько поколений, отмечает сегодня свое столетие. Причем празднует режиссер лично и во плоти: он еще с нами, он жив и работает. Присоединяемся к поздравлениям и публикуем интервью Глеба Колондо с кандидатом искусствоведения, доцентом кафедры драматургии и киноведения Санкт-Петербургского государственного института кино и телевидения Натальей Скороход — о высокой пародии и истоках смеха у Брукса.
Наталья Степановна, было бы странно не спросить у вас, с одной стороны, как у ценительницы Мела Брукса, а с другой — специалиста по инсценированию прозы, какой из Брукса инсценировщик?
Спасение по правилам: Комедия
При всем уважении к Бруксу, он вообще ни разу не инсценировщик. Его метод иной — он берет какую-то общеизвестную кино- или театральную мифологию и выворачивает ее наизнанку. Уже в «Продюсерах», его режиссерском дебюте, он работал с мифологией бродвейского мюзикла. Недаром он получил «Оскар» за фильм именно как сценарист, обойдя Стэнли Кубрика, который вместе с Артуром Кларком номинировался за сценарий к «Космической одиссее». Здесь Брукс как кинодраматург сразу попал в свою тему, и как режиссер ее суперски воплотил.
Не так удачно вышло в следующем фильме Брукса: экранизации «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова. Здесь ему пришлось встать на незнакомую почву, поскольку несмотря на то, что к тому времени роман неоднократно воплощали и на сцене и в кино, никакого общеизвестного мифа, связанного с его инсценированием, не существовало.
Если верить опубликованной пять лет назад автобиографии Брукса «All About Me! My Remarkable Life in Show Business» («Все обо мне! Моя удивительная жизнь в шоу-бизнесе»), роман ему порекомендовала прочесть знакомая, сказав: «Это чудесное приключение, может получиться хороший фильм». И Брукс подумал — почему бы и нет, наверняка выйдет весело.
Да, похоже, что его заинтересовала только великолепно придуманная интрига. Он не понимал книгу так, как ее понимаем мы, и не подозревал о коварстве этой прозы. Чтобы сделать сюжет более выпуклым, он его серьезно переработал, убрав все, что делает «Двенадцать стульев» не просто авантюрным романом, а классикой.
Однократно возникающие персонажи, проявляющие свои свойства под воздействием Остапа Бендера, помогают авторам осуществить антропологический анализ второй половины советских 1920-х, эпохи НЭПа. Именно за счет сцен с ними роман дорастает до высокой литературы. Но американский зритель всей этой среды не знал, поэтому Бруксу пришлось ее обходить, оставляя одну фабулу.
Художник всегда своих самых больных и неудачных «детей» любит гораздо больше остальных
Мне кажется, что-то подлинное в экранизации мелькает в лицах актеров массовых сцен. Брукс снимал в Югославии, массовка — местные жители, очень колоритные, побитые жизнью люди с широкими редкозубыми улыбками.
Да, но несмотря на отдельные достоинства, «Двенадцать стульев» Брукса — не шедевр экранизации. Что мне в картине понравилось, это образ Воробьянинова. Если посмотреть на отечественную традицию изображения этого героя, то он почти всегда пародийный, что у Филиппова, что у Папанова. Но Мел Брукс в данном случае изменил пародийному подходу — у него Рон Муди играет настоящего аристократа, дворянина, который видит в прошлом свой потерянный рай. Там есть флешбэк, очень неожиданный для экранизации «Стульев», в котором Воробьянинов вспоминает жизнь до революции. Сцена снята не без иронии, и в то же время с каким-то романтическим вайбом. И арка Воробьянинова у Брукса тоже построена не комедийно. К финалу он оказывается низведен до положения животного, он катается по земле, набивает рот едой, хватая ее руками.
Для нас, читавших «Двенадцать стульев» совершенно другими глазами, такое решение неожиданно, непривычно, но для американского зрителя тех лет должно было быть интересно. С моей точки зрения, если и стоит смотреть фильм, то ради Воробьянинова.
А как вам Остап в исполнении Фрэнка Ланджеллы?
Остап у Брукса — просто функция, абсолютное ничто. Наши режиссеры и в кино, и на сцене все время бьются над тем, кто такой Бендер, каково его происхождение, откуда взялась его страсть к театральности, к перформатизации жизни. А здесь просто какой-то непонятный юноша в синем кителе, который он неизвестно откуда взял.
Про отца Федора я вообще не говорю — это у Брукса полный ужас.
Как будто Федор у Брукса занятно смотрится сегодня, когда все увлечены кринжем и постиронией. Да, странно, что священник в исполнении Дома Делуиза ведет себя, как мультяшка, как персонаж слэпстика в духе Лорелла и Харди. Но если сознательно отнестись к этому как к нонсенсу и немотивированной ахинее, становится довольно потешно.
Ну, я не любитель кринжа, поэтому со мной образ никак не коммуницировал, никаких «культурных котов» не мяукало в голове. Но если у кого-то мяукает, то и хорошо, значит для читателей и зрителей разных поколений и разных эстетических полей образ работает по-разному.
Еще интересно, что сам Брукс считает «Двенадцать стульев» одной из своих лучших работ, которую недооценили критики и зрители.
Автору в этом случае доверять не стоит, художник всегда своих самых больных и неудачных «детей» любит гораздо больше остальных. Но для тех, кто хорошо знает роман, это, безусловно, занудноватое и разочаровывающее зрелище.
То, что Брукс жив в сто лет — конечно, великий феномен, но важнее, что он уже бессмертен
Зато по поводу интерпретации Бруксом истории Франкенштейна споров обычно не возникает — это творческая удача.
В «Молодом Франкенштейне» Брукс почти не отталкивается от романа — мне кажется, он его даже не перечитывал перед съемками. Он ориентируется на Джеймса Уэйла, режиссера знаменитой дилогии «Франкенштейн» и «Невеста Франкенштейна» с Борисом Карлоффом в роли чудовища. Брукс совершенно очарован хоррорной классикой, и в первой части картины он почти без иронии воспроизводит миф тех фильмов. Мы можем даже озадачиться: для чего ему нужна эта стилизация под Уэйла? Но тут Брукс начинает на наших глазах разрушать миф изнутри.
«Франкенштейн» Брукса — это то, что я называю высокой пародией. Он не просто высмеивает какие-то клише, не просто добавляют гэги — здесь идет очень интересное снижение, обесценивание пафоса оригинальной истории. Поначалу юный Франкенштейн — ученый, который, как и его дедушка, имеет некий статус, научное достоинство. А уже в середине истории, когда выясняется, что эксперимент по оживлению монстра прошел более-менее удачно, они начинают вместе выступать в варьете с танцевальными номерами.
При этом изначальный сюжет с крестьянами, враждебными монстру, тоже развивается. Если у Уэйла тема социальной ненависти ко всему чужому вызывает чуть ли не евангельские ассоциации, то здесь героев всего лишь забрасывают яйцами за неудачный танец. А финал? В результате дерзкого научного поиска Франкенштейн и Монстр просто поделили умственные и сексуальные силы пополам. То есть история редуцируется до уровня восприятия обывателя, и в этом чувствуется приговор потребителю киноискусства. Здесь проявляется тот самый «страх высоты» — мне кажется, в названии одного из самых известных фильмов Брукса заключен девиз всего его творчества. Никаких высоких тем, никаких драматических или трагических проявлений — всё приспосабливается под обывательское понимание. Это очень хорошо и тонко выстроено в «Молодом Франкенштейне», сама пародия прямо отвечает на вопрос, зачем она сделана — для того, чтобы показать страх высоты на уровне рецепции.
Мне сразу вспомнилось начало «All About Me! »: маленький Мел посмотрел фильм про Франкенштейна и боится спать, потому что думает, что к нему придет чудовище. И тогда мама, чтобы его успокоить, начинает переводить готическую историю в бытовую плоскость. Она говорит, Мел, монстр живет в Европе — как он доберется до Америки, его ведь не пустят на пароход? А даже если доберется, он не знает нашего адреса. Станет спрашивать у прохожих — они его испугаются, убегут. И таксисты его подвозить тоже откажутся. И в итоге Мел спокойно заснул.
Видимо, это из маминого рассказа выросла сцена, в которой Франкенштейн едет в Трансильванию на поезде: «Остановка Нью-Йорк, следующая остановка — Трансильвания». И маленькая девочка у Брукса после встречи с монстром не гибнет, как у Уэйла, а оказывается дома, в кроватке.
Мелу Бруксу сто лет, и он все еще с нами — фантастика. Получается, верно говорят, что смех продлевает жизнь, или, как именинник пишет в автобиографии, «смех — это протестный крик против смерти»?
Мне кажется, смех Брукса экзистенциальный, и этот смех, безусловно, бросает вызов смерти. Он и высокий, и социальный, потому что разоблачает какие-то общественные структуры, обрушивает их. Простой фарсовый смех, я думаю, жизнь не продлевает — жизнь продлевает смех, рефлексирующий над ней.
Когда Брукс только начинал выступать на эстраде как комик, у него был популярный скетч, где он играл двухтысячелетнего человека, который несмотря на возраст очень много рефлексирует. Там его спрашивали: «В чем причина вашего долголетия?», а он отвечал: «Я просто очень боюсь умирать».
Да, у Брукса есть эта рефлексия, она свидетельствует о том, что он очень погружен в происходящее, очень много осмысливает, хотя воплощает свои мысли в такой форме, где у него есть возможность доносить их исподволь, как будто он и не ставит перед собой такой задачи. Несмотря на страх высоты, он демонстрирует свою способность к раздумью над жизнью, которая порождает бессмертие. То, что Брукс жив в сто лет — конечно, великий феномен, но важнее, что он уже бессмертен.
Смеяться, чтобы не плакать — хороший ли это совет в наше время? Или лучше плакать, потому что смеяться сегодня аморально?
Я считаю, что если мы плачем, то у нас еще есть какие-то резервы, а когда их не останется, мы будем смеяться, как жители осажденного города, у которых уже все закончилось. Не хотелось бы дойти до этой точки. Но все равно, давайте хотя бы дозированно смеяться каждый день.
Читайте также
-
«Курицы еще нас переживут»: интервью с Дьёрдем Палфи
-
«В кино мы больше философы, чем в жизни» — интервью с Эдгаром Мореном
-
«Смею надеяться, что крал»: интервью с Фрэнсисом Фордом Копполой
-
Любитель музыки с отбойным молотком — Олег Ковалов о директоре «Ленфильма» Виталии Аксенове
-
«Реальность гораздо податливее, чем кажется» — Интервью с режиссером хоррора «Полутон» Ианом Туасоном
-
«Казалось, все было готово к провалу» — Разговор с Владимиром Головневым