«Пока не поставлена точка». Интервью с Юрием Сапрыкиным о «Лете в Бадене»
С сегодняшнего дня в прокате «Лето в Бадене» — игровой дебют документалиста Антона Желнова по сценарию нашего дорогого друга, журналиста, преподавателя Школы «Сеанс» Юрия Сапрыкина. Основой картины стал одноимённый роман Леонида Цыпкина, причудливое переплетение двух историй: поездки Достоевского в Германию и поездки самого автора по «достоевским» местам в Ленинграде. В 2025 году, перед началом съемок, Василий Степанов обсудил «Лето в Бадене» с Юрием Геннадьевичем; интервью вошло в №92 «Сеанса». Публикуем его теперь и на сайте — повод более чем веский.
— Для меня книга «Лето в Бадене» совсем недавнее открытие. Я ее взял в руки только, когда узнал, что по ней будет сниматься фильм, и вы написали сценарий по мотивам истории ее создания. Как вы сами к ней пришли?
— Впервые я о ней услышал, когда мы начинали делать «Полку». Мы разговаривали о том, какие книги должны войти в наш список великих русских романов, с разными уважаемыми мною людьми, и многие, не сговариваясь, называли «Лето в Бадене». Название, тогда мне совершенно ничего не говорившее. На «Полке» мы ничего про это не сделали, но на Colta.ru примерно в то же время появилась статья замечательного нью-йоркского кинокритика Бориса Локшина; там, помимо прочего, рассказывалась история создания романа, достаточно авантюрная. А в 2021 году в «Новом литературном обозрении» случилось переиздание, я побежал его читать, и пазл сложился.
Полуразмышления-полугаллюцинации о собственном прошлом, о Достоевском, о судьбах России, о судьбе еврейства внутри русской культуры и так далее
СЕАНС — 91/92
Когда я пытаюсь объяснить людям, не читавшим книгу, с чем им предстоит столкнуться, первое, что вспоминаю — «Школа для дураков» Саши Соколова. Аналог, конечно, неточный, но и тот, и другой текст — это такая река. Будто бы поток сознания. Все течет, перетекает из одного в другое — темы, люди, мотивы, прошлое, будущее. У Цыпкина это происходит буквально в рамках одной фразы. Пока не поставлена точка, ты успеваешь прожить эпизод, в котором герой едет в поезде и думает о Достоевском, эпизод, где Достоевский сам оживает, и появляется роман «Бесы», и тут же появляется высылка Солженицына, а дальше снова воспоминание автора из собственной жизни, или какой-то момент рефлексии о русской культуре. Все это в одной, бесконечно тянущейся фразе. И все же ритм этих текстов, их настроение не похожи. У Соколова это скорее эйфория, открытие мира заново, децентрированный взгляд, под которым мир становится чудесным. А у Цыпкина это тяжелая меланхолия, подпитываемая собственным жизненным опытом. Полуразмышления-полугаллюцинации о собственном прошлом, о Достоевском, о судьбах России, о судьбе еврейства внутри русской культуры и так далее. Это текст совершенно другого звучания и другой природы.
— Что стоит знать об истории его создания?
— Леонид Цыпкин, написавший «Лето в Бадене» — строго говоря, не писатель, а ученый, вирусолог, работал в Институте полиомиелита и при этом много лет что-то писал в стол. В конце 1970-х его сын уезжает в эмиграцию, после чего Цыпкина начинают всячески ущемлять и преследовать в институте. И на этой ноте, буквально в момент крушения всей жизни он пишет первый в своей жизни большой, настоящий, и совершенно поразительный для того времени текст. И потом каким-то образом он отправляет рукопись сыну в Америку, тот отдает его в русскоязычный еженедельник — и в тот же день, когда начинается публикация, Цыпкина окончательно увольняют из института, а через несколько дней он умирает. А дальше происходит еще один поворот: спустя 20 лет Сьюзен Зонтаг, гуляя по Лондону, покупает в букинистической лавке уцененную книжечку с портретом Достоевского — случайно, из за обложки. Прочитав ее, она приходит в неистовый восторг и фактически становится добровольным агентом Цыпкина (которого, напомню, уже 20 лет как нет в живых): она пишет его профайл в журнал The New Yorker, всячески привлекает к нему внимание издателей, в результате сейчас «Лето в Бадене» переведено, кажется, на сорок языков, и часто на четвертой странице обложки присутствует фраза Зонтаг: «Это последний великий русский роман». Вообще в историю Цыпкина и его книги оказались вовлечены самые разные, самые неожиданные люди. Начиная от Андрея Синявского, к которому Цыпкин приходил показывать свои стихи — за несколько дней до ареста Синявского. Или Зара Абдуллаева, которая добилась первого издания прозы Цыпкина в России, никому на тот момент здесь не нужной.
— Это было в девяностые?
— В конце 1990-х. А мировая слава началась лет через пять, уже благодаря Зонтаг. Я слышал, как она рассказывает о книге в подкасте Майкла Силверблатта Bookworm — и это просто, как у Барта, «фрагменты речи влюбленного». Рассказ человека, страстно влюбившегося в этот текст.
— Как думаете, почему Зонтаг смогла влюбиться, а наши соотечественники пока еще нет?
— Мне кажется, он появился здесь в совсем неподходящее время. Если бы он был издан, например, в конце восьмидесятых… Вместе не только с возвращенной литературой, но и с тем же Соколовым, с разной заново открытой модернистской и впервые появившейся постмодернистской литературой — тогда, думаю, это был бы огромный успех. А так — роман провалился в некий зазор в тогдашнем медийном пространстве. В начале 2000-х всем хотелось хорошо сделанной беллетристики. Мой коллега Лев Данилкин воспевал в «Афише» крепкие британские романы — вроде Барнса или Коу. Что-то подобное выходило в популярнейшей тогда переводной серии «Иллюминатор». А Цыпкин, конечно, находится в стороне от этого — и в результате остался тайным сокровищем для своих.
— Как реагируют на идею сделать фильм по такой книге? Переносить ее на экран — это какое-то отчаянное геройство.
— Удивительно, уже когда мы начали думать про фильм, оказалось, что очень разные люди в российском кино давно ходят вокруг этой книги. Есть тут какой-то даже не потенциал, если смотреть с продюсерской точки зрения, а просто история, которая цепляет и долго не отпускает. И в первую очередь история самого автора — потому что вытащить внятный кинематографичный сюжет из этого текста, тут вы правы, не очень возможно
— Мне почему-то кажется, сейчас особый интерес к людям, которые живут не внешнюю жизнь, а какую-то внутреннюю. И кажется, что именно в двадцатые годы эта история хорошо должна считываться. Все-таки книга про очень советского человека, и это советский модернизм — Соколов, условно, пропущенный через Трифонова.
— Кстати, другие тексты Цыпкина, особенно его рассказы, очень похожи на Трифонова. Видно, что это литература того времени, написанная изнутри похожей среды, из похожего состояния и склада ума. Но в «Лете» автора выносит за пределы темной, горькой, почти чеховской прозы куда-то на совершенно другие орбиты.
При этом по-читательски мне эта книга не кажется сложной. Напротив, читается она легко, ты по тексту, в общем, летишь. Но это, конечно, путешествие на край ночи, в темные стороны души. И, что важно, увидены они не глазами мистика, каких в русской литературе достаточно, а глазами московского интеллигента, который при этом выключен из позднесоветской литературной среды. Да, у него были знакомые из этого мира, его тетушка Лидия Поляк — довольно известный советский литературовед. Но сам он не был его частью, и него не было никаких амбиций, связанных с этим миром. Судя по тому, что пишет о нем его сын Михаил, он был человеком не терпящим компромиссов, не умел подстраиваться, договариваться, как-то себя форматировать — и относительно своей литературной карьеры предпочитал просто ничего не делать. У него были попытки кому-то показать свои ранние тексты, отнести их в толстый журнал, но ему сказали, что это не может быть напечатано ни при каких условиях, и он просто прекратил попытки. Хотя думаю, он, конечно, понимал цену «Лету в Бадене». И поэтому каким-то обходными путями все-таки отправил его в Америку в надежде, что там она будет опубликована и прочитана
Филипп Янковский в образе Ф.М. Достоевского в фильме «Лето в Бадене». 2026
Филипп Янковский в образе Л. Цыпкина в фильме «Лето в Бадене». 2026
Рыжий купить
— Давайте еще обсудим такую тему: писатель на экране. Как Вы думаете, почему вдруг у нас такой интерес к писателям? В чем магнетизм? Рыжий, Лимонов, Пушкин, Лермонтов… Вот у вас целых два писателя в центре: Цыпкин и Достоевский.
— Мне кажется, всё перечисленное — это очень разные истории. И «Лимонов», и «Рыжий» — это попытки снять кино про своеобразных рок-героев. А у нас все-таки кино про одного писателя. Это не экранизация «Лета в Бадене». Нас интересует не портрет Достоевского глазами Цыпкина, а судьба самого Цыпкина. Это история о том, как его жизнь рушится, и он в этой точке пишет свой главный роман. Для меня это универсальная человеческая история. История поражения, которое оборачивается победой. История разбившейся вдребезги жизни, которая позволяет вылететь из ограниченных жизненных рамок куда-то в космос. Возможно, ценой самой жизни. Степень актуальности этой истории за последние несколько лет выросла многократно. Поразительно, что Цыпкину удалось совершить этот полет, это ведь удается немногим. Это не путь Зилова из «Утиной охоты», не путь трифоновских героев, у которых просто жизнь расползается на глазах. Это путь человека, у которого все рассыпалось, и в этой точке случилось перерождение.
— Сценарий фильма — это история нескольких дней жизни Цыпкина? История поездки в Ленинград.
— Да, в Ленинград и обратно. Не все биографические подробности точны, не все соответствует роману или тому, что мы знаем из воспоминаний близких. Но суть, как мне кажется, близка к тому, что было. Человека выбивает из колеи и, летя под откос, он получает шанс попасть в иное пространство. Помимо этого, перед нами финал большой истории семьи. Сын Цыпкина Михаил пишет в предисловии, как для Леонида была важна семья. Это броня, которая защищала его от мира. Разрушение этой семьи началось еще в войну, а может быть, до войны. Был арест отца, было бегство из оккупированного Минска. Причем кто-то бежал, а кто-то не успел. Для простоты в сценарии мы все это срезали, но надо понимать, что примерно в то же время, когда происходят все эти события, у Цыпкина мучительно умирает мать. И отъезд сына становится последней каплей. Большой незыблемый семейный порядок постепенно на протяжении нескольких десятилетий рушится, и человек остается один на холодном ветру. Конечно, современный городской человек об этом редко задумывается. Мы все привыкли жить в атомарных семьях и прекрасно друг от друга сепарировались. За последние десятилетия изменился семейный уклад, и я об этом всерьез задумался во время чтения Цыпкина. Ушла семья, которая, может, и не жила уже в одной комнате, но регулярно собиралась за одним столом, перезванивалась по вечерам. Для Цыпкина это была трагедия.
— Боюсь, это зрителю будет сложно объяснить, а вот история об эмиграции, конечно, сегодня остро звучит…
— Да, но нужно десять раз пояснить, что сейчас эмиграция не то, что тогда. Сейчас человек уезжает, а потом посылает друзьям кружочки в телеграме. А тогда уезжали как на тот свет. Никаких контактов, никакой надежды на эти контакты. После отъезда сына Цыпкин тоже подавал документы на выезд. Ему два раза отказывали.
Интересно, что у него и Достоевский изображен не как великий писатель, а человек, который живет в плену пережитых унижений и поражений. Даже страсть к рулетке предстает тут в совершенно ином свете. Это не болезненная мания, а как будто подсознательное желание упасть еще ниже, пережить еще одно поражение. Тут есть рифма. Цыпкин ее не проговаривает буквально в тексте, но получается так: Достоевский проиграл все деньги, чуть не разрушил жизнь молодой девушки, которая должна родить ребенка, чуть не бросил всё с обрыва и только тогда, из этого состояния начал писать «Идиота». И у Цыпкина в каком-то смысле свои проигрыши и свое казино.
— Как думаете, Зонтаг для себя как-то смогла расшифровать эти подробности позднесоветской судьбы и обстоятельств, могла понять по-настоящему понять автора и высоту этих ставок?
— Думаю, что биографическая часть в Америке была не очень понятна, а роман был интересен прежде всего как еще одно описание загадочной русской души, с ее садомазохистской тягой к страданию. Это можно прочитать, как такой модернистский оммаж Достоевскому.
Но мы — отсюда и сейчас — тоже смотрим на эту книгу совершенно по-другому. Тут еще и тема еврейства совершенно особенно звучит. Архетипический «жидочек», которого все время замечает Анна Григорьевна, тип человека отверженного, несостоявшегося, суетящегося, — это тоже проекция Достоевского. Декларируемое юдофобство Достоевского — это обратная сторона узнавания самого себя в воображаемом архетипе. Мне кажется, что чуть позже в истории литературы мы увидим еще одно отзеркаливание этого мотива в ненависти Набокова к Достоевскому. Которая, возможно, тоже основана на глубоком внутреннем узнавании. Ты видишь в других то, что в себе самом ненавидишь, то, что тебе неприятно в себе видеть.
— А линия с Солженицыным почему возникает? Его портретик над кроватью выглядит над кроватью выглядит сейчас чуть ли не иронией…
— В этом портрете нет никакой иронии. Это не начало нулевых, когда прогрессивному человеку современных взглядов Солженицын казался чем-то совершенно устаревшим. Если мы представим себе человека конца 1970-х, который, прорываясь через глушилки, слушает западные «голоса», который не знает всего, что случится потом с Солженицыным, то конечно, для него его образ — это образ героя и даже где-то мученика. Образ принятия судьбы, страшной и великой одновременно. Образ того, что сам Цыпкин никогда не мог себе позволить.
— Есть еще и третий писатель в этой истории помимо Солженицына…
— Да, потому что «Лето в Бадене» основано не только на биографии Достоевского или размышлениях о Достоевском. Есть вполне конкретный первоисточник, это дневники Анны Григорьевны. Не воспоминания, которые она выпустит потом, а дневники, которые она пишет в начале 1860-х, и где она предстает этакой наивной дурындой, которая не совсем понимает, где и с кем она оказалась. Для нее Достоевский просто взрослый человек, очень непонятный. Она очень озабочена всякими мелкими бытовыми подробностями. Подсчитывает, сколько они потратили «зильбергрошей», на сколько их обсчитали, сколько осталось. Записывает, кто и как на нее в ресторане посмотрел. Интересно, как Цыпкин разворачивает ее образ: Анна у него оказывается более сложной фигурой. Это и объект желания для Достоевского, и та, кому он постоянно причиняет страдания, но при этом мы смотрим на нее не снаружи, а изнутри. Из объекта она становится субъектом, исследователем феномена Достоевского. Это она переживает, это она думает, это она меняется в процессе происходящего. Вряд ли это удастся выразить в полной мере в фильме, потому что — я еще раз хочу подчеркнуть, — для нас важна здесь история только одного писателя. Но та трансформация Анны, которая происходит в книге, она очень и очень важна.
— Это ваш первый опыт в игровом кино? Я спрашиваю, потому что кино — это такое искусство, где постоянно приходится отказываться от важного. Отрубать по частям. Вы и сами говорите, это история не про трех писателей… Отрежем это, отрежем то. Как вам в этой роли?
— Я только в процессе это начал чувствовать, и то, наверное, не до конца, но общий вектор действительно такой. Нужно отсекать все лишнее. Я помню, с чего начинались наши разговоры с Антоном Желновым, и за прошедшие годы все вырулило совсем в другую сторону. Ты должен увидеть твердое ядро внутри тумана вероятностей, возможностей и неопределенностей. Найти кристалл. Кристалл не только словесный или сюжетный, но и визуальный. В первую очередь визуальный.
Читайте также
-
Поворот к этничности и реванш изображения. Разговор с Андреем Головневым
-
Скучных моментов не бывает. Интервью с Винсентом Бой Карсом
-
«Что я знаю, никто не знает». Интервью с Али Хамраевым
-
«Свобода злить зрителя». Интервью с Норбертом Пфаффенбихлером
-
«Лучи сквозь стену и люди без теней»: интервью с Юрием Клименко
-
«Да, они уязвимы»: беседа выпускников школы «Сеанс» и Михаила Ямпольского с Соней Райзман