Что-то можно припрятать: интервью с режиссером фильма «Малика» Натальей Уваровой
Дебютный фильм Натальи Уваровой «Малика», получивший Гран-при «Маяка», уже можно увидеть в нескольких городах России. Полноценный прокат картины пока не планируется, так что лучше не упускать возможность. Мария Шиманская поговорила с режиссером о кастинге мотыльков, органике сотрудничества и чеховских мотивах.
Расскажите, как вы пришли к «Малике»?
Мы давно работаем с Миланой Мисиевой. Как-то раз она начала рассказывать про свое детство, а заодно попросила меня помочь оцифровать видеоархив. Я стала его смотреть — там было так много тепла, и в ее рассказах тоже. Но вспоминая об Ингушетии, она сказала и о традиции, согласно которой при повторном браке матери ребенок остается в семье отца. Я была удивлена, много переспрашивала. Стало ясно, что очень хочется снять кино.
Мы сначала заперлись в квартире на неделю или две. Милана мне рассказывала все-все про свое детство, про детство своих родственников. События, которые ей вспоминались, мы записывали, чтобы спустя время я могла на них взглянуть со стороны — насколько они интересны, кинематографичны. После мы довольно быстро написали первый драфт сценария — в рамках лаборатории «Ленфильм-дебют». На этом этапе к нам уже подключились продюсеры.

Еще одно лето и еще одно детство: «Малика» Натальи Уваровой
Не страшно было в дебютном фильме обращаться к незнакомому культурному контексту?
Конечно, страшно. Только упустить такой сюжет было страшнее. Я понимала, что обязательно нужно глубокое погружение в тему, большая подготовительная работа. Но мне казалось, оно того стоит. Я обнаружила, что в мировом кино почти ничего не снято о подобной практике и ее последствиях. Поэтому решила рискнуть.
Вы сразу решили показать историю через детский взгляд? При этом выбрали именно этот пограничный возраст для Малики, когда она уже не совсем ребенок?
Да, сразу. Двенадцать лет — хороший возраст. Ты со выглядишь еще маленькой, но про себя начинаешь оценивать взрослых, их слова, формировать свое мнение. У тебя появляется обособленность. А будь героиня старше, уже не возникало бы такой трепетной связи у нее с матерью и у матери с ней. Из кино ушло бы именно детство.

Как проходил кастинг на роль Малики?
Вообще, большая часть снимавшихся в фильме — не профессионалы. Еще некоторые актеры играют в театре, но это все-таки другой способ существования в сравнении с кино. Изабэлла Хампиева никогда не занималась актерским мастерством. Мы встретили ее в гостях, когда с кастинг-директором ходили по домам, общались с ингушами. Отметили Бэллу не сразу, но ей, видимо, о нас рассказали, и она записала короткое видео. Я попросила прислать еще одно.
Не так много девочек дошли проб — четыре кандидатки. Хотя я пересмотрела огромное количество детей. Незачем, да и непрофессионально тащить ребенка прогонять эмоциональные сцены, если сразу понимаешь, что не подойдет. Я помню пробы с Бэллой: хоть и на телефон снимаешь, а уже появляется некое кино. Человек интуитивно делает нечто такое, в ее реакциях, в подаче есть своеобразная органика. К тому же у Бэллы очевидно идет внутренняя активная жизнь, она о чем-то все время думает. Интересно наблюдать за ней, даже когда она вроде бы ничего не делает.

У меня за спиной большой опыт работы вторым режиссером в разных странах, в разном кино. Я вижу, что Бэлла — вполне профессиональная актриса, хотя у нее нет образования и практики. В фильме есть целые куски, снятые одним кадром, где ей надо было много дублей подряд проходить от начала к концу и делать это одинаково, либо менять какие-то совсем мелкие нюансы. У Бэллы оказалось очень хорошее понимание этой шкалы нюансов. Она ни разу, мне кажется, не переиграла. И у меня с ней не было никаких проблем.
Конечно, Бэлла за время съемок сильно выросла как актриса. Я надеюсь, ее работа в кино продолжится. Как и у Марены Харсиевой, сыгравшей маму Розу — она училась на актрису в Москве и играла в театре, но к кино до этого не имела отношения.
Переключение на точку зрения матери — для меня один из самых точных приемов в фильме. Расскажите, как вы выстраивали эти переходы от одной героини к другой?
Мой фильм, конечно же, про детство, но еще и про женщин. Подрастающую и уже взрослую. Мне хотелось посмотреть на женщин внутри определенной системы, посмотреть женскими глазами, но с разных позиций.

Глазами Малики Розу можно увидеть только как мать, которая принимает решения, а они неизбежно причиняют дочери боль. Тогда возникает соблазн ее осудить. Важно было дать Розу более объемно — и как мать, и как молодую женщину, что объяснит ее мотивацию. Еще на этапе раскадровки мы с оператором Айгуль Нурбулатовой определили, когда заканчивается взгляд Малики, где начинается взгляд Розы, как перейти от одного к другому. Мне, по правде сказать, очень нравится, как органично мы решили переходы от одной героини к другой через объятия, через рассказывание историй.
В фильме при этом нет отдельного мужского взгляда. Хотя нет и мужчин-«злодеев».
Когда у тебя полтора часа экранного времени, имеет смысл сконцентрироваться, быть лаконичнее. Моя задача была сместить центр тяжести в сторону женского проживания, женского опыта. Но мужчины присутствуют в фильме, и я старалась не делать их персонажей какими-то деревянными и упрощенными. У меня другой почерк, другая школа, можно сказать. Для меня в истории есть люди с разными системами ценностей и с разными желаниями. И они сталкиваются.

На мой взгляд, Ваха — достаточно объемный персонаж, он точно не злодей. Можно было бы снять этот фильм и от лица Вахи, потом от лица Зелимхана, да и от лица всех персонажей, включая дедушку и бабушку. Я проживала внутри их жизни, и у меня в голове эти фильмы есть. Но нужно ли все тащить на экран? Мне кажется, можно что-то и припрятать. Фильм, который удался — это череда правильно принятых решений.
Традиционный уклад одновременно является и причиной трагедии в фильме, и частью мира, в котором привычно героиням. А как вы решали для себя вопрос авторской позиции?
Я вижу разницу между наличием позиции и тем, как режиссер ее транслирует. Безусловно, у меня есть позиция, и я думаю, она чувствуется. Но мне представляется правильным показать ситуацию без лишних спекуляций. Выступить посредником между историей и зрителем. Чтобы он сам к чему-то самостоятельно пришел. Хотя, конечно, я его по-своему подталкиваю, просто не слишком явно. Хотелось сохранить деликатность, особенно учитывая, что входишь на территорию другого культурного кода. Это привносит дополнительное обязательство не слишком сильно выпячивать себя. По-моему, в этом отношении мы не ошиблись. Но для каждого фильма свои решения. Может быть, я со временем приду к другому методу.

Вы держали в голове какие-то референсы, когда готовились к съемкам?
Некоторые фильмы, безусловно, вдохновляли и влияли на язык нашей картины. Братья Дарденн повлияли где-то на этапе сценария. Фильмы Аличе Рорвахер, особенно «Чудеса» — в том, как показано детство. Хирокадзу Корээда — я без ума от того, как он снимает детей, хотелось это тоже взять на вооружение. «Солнце мое» Шарлотты Уэллс. Но в широком смысле повлияли очень многие фильмы, которые я посмотрела за жизнь, а еще литература и живопись, которой я видела много, моя мама — художница. Сложно выделить что-то конкретное. Сказался ли фильм «Четыреста ударов» на замысле «Малики»? В каком-то смысле да, конечно. Там ведь тоже ребенок, вокруг которого взрослые решают свои проблемы, а он не может ничего изменить. А не повлияло ли на «Малику» то, что я в свое время очень много читала Чехова и первые работы снимала по Чехову? Наверняка. Но сказать, что конкретно Чехов проявился «вот в этом кадре» будет непросто. Другое дело — общий образ авторской мысли, когда отказываешься от необъемных персонажей, как и от сверхплотной драматургии, где событие идет за событием. Вместо этого погружаешься в быт героев, потому что внутри тебя звучит чеховская фраза «Люди только чай пьют, а в их душах совершается трагедия».
Не было ли соблазна немного обострить структуру?
На самом деле — нет. Иначе структура бы уже торчала. Мне было важно соблюсти баланс событий и реакций на события, чтобы зритель смог посмотреть и за тем, как нечто произошло, и как герой после случившегося живет, реагирует, думает. Дать ему время побыть с героем. Полтора часа — подходящее время. Это довольно плотное кино, делать его еще плотнее точно было нельзя.

И хотелось, чтобы из фильма ни в коем случае не ушла легкость. И без того показана драматичная, тяжелая ситуация. Было правильно сохранить какой-то воздух, потому что мы делаем фильм про ребенка. В нем не нужна тяжеловесность. Ведь ребенок не думает целый день про то, что он находится в сложной ситуации. Любой человек не думает, а ребенок особенно.
В «Малике» много чувственной, увиденной глазами ребенка фактуры — и при этом каждая сцена очень точно выстроена. Вы шли от материала к приему или наоборот? Ракурс, план, склейку для каждого эпизода определяли заранее или подбирали уже на площадке?
Прежде всего, на каждом этапе ты отвечаешь себе на вопрос, что главное в сцене и что происходит с персонажем. От этого, внутреннего, идешь к внешнему проявлению, к тому, как сделать. Самое сложное в режиссерской работе — нащупать эти основные вещи. После начинаются частности, диалог с группой по каждому из аспектов, по каждой из составных частей — ракурсов и всего остального. Когда это нанизано на драматургию, становится проще. У нас многое закладывалось уже в сценарии. Например, что часть фильма будет показана глазами матери. Поэтому шли от большого к малому. И начали съемки полностью раскадрованными. Очень мало материала не вошло в итоговый монтаж.
Импровизации в фильме немного. Хотя были запланированные импровизации — с детьми на реке. Бессмысленно ведь прописывать детям, как им играть в воде. Но в основном, когда у тебя непрофессиональные актеры, надо готовиться дотошно, к тому же было мало времени. В такой ситуации даже мотылек в кадре — уже не случайно снятый мотылек. Тебе его принесли и в нужный момент дали.

Так и было: мотылек прописан в сценарии. Правд, я как раз не ставила задачу непременно найти мотылька. В любом сценарии есть «атмосферные» вещи, которые в кадр могут и не войти. И вдруг перед съемкой сцены ко мне подходят ребята с пятью пластиковыми стаканчиками, накрытыми пленкой, и говорят: «Пришло время кастинга мотыльков». Я сначала подумала, это шутка! В результате мы стояли с Айгуль, оценивали: давай вот этого — нет, он какой-то не бодрый, давай другого. Так что прошел натуральный кастинг мотыльков. После съемки всех отпустили.
И цветовую концепцию, и общий мир фильма мы много обсуждали с оператором Айгуль и с художницей-постановщицей Анной Каменевой. С художницей по костюмам Евгенией Соболевой мы заранее ездили в Ингушетию, вдохновлялись там, фотографировали. В фильме есть кадры, которые я особенно люблю. Кадр, когда Малика стоит у стены в доме, и ее платье — бежевое, с легким блеском — абсолютно тон в тон со стеной, на фоне которой она стоит. Невозможно к такому прийти, если между департаментами нет контакта. Эти вещи решаются во время совместного диалога — художник-постановщик, художник по костюмам и оператор должны точно знать, что делают, чтобы все совпало.

На церемонии награждения на «Маяке» вы отдельно отметили почти полностью женскую съемочную группу фильма. Это как-то сказалось на результате?
Примерно так же, как то, что я читала много Чехова. Что конкретно привнесла Изабэлла своим участием? Себя, свой опыт, свою энергию. Это можно сказать и о команде. Разумеется, у меня не было специальной задачи отобрать команду по гендерному признаку. Так произошло само собой. Может быть, женщинам с их опытом было чуть легче найти общий язык с историей. Не со мной, а именно с историей. Наверное, здесь есть даже не логика, а органика.
«Малика» получила Гран-при «Маяка» и призы на нескольких фестивалях. Что для вас значат эти награды?
Естественно, это безумно приятно. Фестивали — важная часть жизни фильма. И я очень рада, что фильм награждают, а значит, и обсуждают в разных частях света и в разных аудиториях. Скажем, главный приз на «Маяке» — приз на родине, это звучит гордо, и для дальнейшей судьбы картины полезно. А когда тебе дают приз зрительских симпатий в Японии, это приятно по-другому: раз на другом конце мира наградили русский фильм про ингушских женщин в Казахстане, значит, нам с соавторами удалось нащупать что-то важное, общечеловеческое. А в Барселоне вот «Малику» показали на фестивале азиатского кино.
Сейчас у фильма жизнь активнее, чем у меня. В России будет ряд спецпоказов в нескольких городах: Москва, Петербург, Новосибирск. Пока нет подтверждений насчет проката, но есть надежда.

Чем вы планируете заниматься дальше?
Если честно — собой! Не хочу превращаться в машину по производству контента и историй. Когда делаешь фильм, полностью тратишь на него три года жизни. У меня жизнь одна, и я для себя не только режиссер и сценарист, но и просто человек, и женщина. И мне с собой пока что интересно.
Сейчас я прислушиваюсь к себе, пытаясь понять, как хочу снимать дальше: оставаться в режиме авторского, тихого кино, или уходить в жанровое. Какой масштаб я способна потянуть. Скорее всего, я продолжу говорить о женщинах. Тема детства по-прежнему меня затрагивает. Но все может кардинально поменяться.
Читайте также
-
«Пока не поставлена точка». Интервью с Юрием Сапрыкиным о «Лете в Бадене»
-
Поворот к этничности и реванш изображения. Разговор с Андреем Головневым
-
Скучных моментов не бывает. Интервью с Винсентом Бой Карсом
-
«Что я знаю, никто не знает». Интервью с Али Хамраевым
-
«Свобода злить зрителя». Интервью с Норбертом Пфаффенбихлером
-
«Лучи сквозь стену и люди без теней»: интервью с Юрием Клименко