18+
23 ИЮЛЯ, 2014 // Эссе

Выставка ерунды. Детство чтобы опомниться. Часть I

Наш прекрасный автор Алексей Васильев подготовил новый выпуск своей регулярной рубрики. На сей раз специально для летних каникул.

«Моя собачья жизнь». Реж. Лассе Халльстрем, 1985«Моя собачья жизнь». Реж. Лассе Халльстрем, 1985

Когда люди забивают на себя, когда отказываются искать дальше пути самоосуществления, они заводят детей. Сэйити Моримура в романе «Испытание человека» (1975), известном в русском переводе как «Плюшевый медвежонок», так сказал об этом: «Родители ничего в жизни не добились, так пусть, мол, хоть детям повезет, пусть будут вундеркиндами и обскачут остальных. Сплошь и рядом детей заставляют соперничать из тщеславия и эгоизма родителей. Все это уж как-то слишком смахивает на дрессировку обезьян». Можно процитировать и маленького героя киношедевра Лассе Халльстрёма «Моя собачья жизнь» (Швеция, 1985) Ингмара: «Лайку отправили в космос на верную смерть. Потом сказали, что она герой, отдавший свою жизнь во имя прогресса. Но кто-нибудь позаботился спросить у нее, волновал ли ее этот самый прогресс?» Суть в том, что в каждом новом поколении на человека взваливается все более неподъемная миссия, ничего общего не имеющая с его собственной сверхзадачей.

Забавно до слез, но этот процесс отразился и в кинематографе рубежа 1960–1970-х годов. Когда ни студенческо-сексуальная революция, ни отражавшее ее идеи кино не справились со своей миссией, уже к 1972 году окончательно переключившись с регистра исканий себя и отшелушивания навязанных миссий на тон кромешного разочарования среднего возраста, эта задача была переложена на фильмы про детей. Переложена так безжалостно, что некоторым порой это резало глаз; так, Даль Орлов в своем опубликованном в «Советском экране» отчете с Берлинале-81 не мог скрыть, как его покоробило, что в фильме шведа Кая Поллака «Детский остров» десятилетнего мальчишку заставили играть даже в сексуальные игры. Но в том-то и дело, что дети, с их жюльверновский бескомпромиссностью исканий, пошли до конца и заглянули, пожалуй, подальше шума студенческих кампусов из «Напрямик» (1970) Ричарда Раша и ему подобных славных, беспокойных и никуда не ведущих фильмов. Что и породило уникальное явление в кино семидесятых: серию фильмов про детей, адресованных зрителям всех возрастов. На Московском фестивале в ту пору существовал отдельный конкурс детского кино, и зачастую он бывал сильнее основного. Потом эти фильмы выходили в наш прокат. Мальчишки из Америки, Австралии, Швеции, Индии задавали нам вопросы, с которыми в системе госпроизводства (я даже опускаю слово «советского», потому что, похоже, настали времена, когда его догнали и обогнали в плане дубинности) режиссеры даже с самыми благими намерениями просто не отважились бы обратиться к пионерам. Для отвода глаз предлагалось думать, что этих ребят обуревают проблемы, типичные для буржуазных семьи и школы, но в том и прелесть детства, что человек еще не забыл, что люди — везде люди, что перелетным птицам не требуется виз и загранпаспортов, что пункт назначения они выбирают не по социальному строю страны, а по ее климату и почве, и что патлатые пацаны Севера и Юга — просто менее обстриженные братья наши по чувствам.

 

 

«Мальчишки с улицы Пал». Реж. Золтан Фабри, 1968«Мальчишки с улицы Пал». Реж. Золтан Фабри, 1968

Война

Детская волна поднялась в том самом 1968 году, что закономерно, зато пришла неожиданным образом из социалистической Венгрии. «Мальчишки с улицы Пал» — самое неожиданное произведение Золтана Фабри, который стоял у истоков «новой» венгерской кинематографии и не гнушался потратить почти три часа зрительского времени, а также свое нехилое мастерство на постановку и решение какого-нибудь колхозного вопроса. Здесь он не скупится на ретро-блажь, отправляя нас в Будапешт весны 1902 года: под шарманку возникают фотографии борцов и боксеров, рекламы пудр, на ускоренной черно-белой съемке выворачивает конка, позади которой примостился белокурый смеющийся мальчишка в цилиндре, держащий за уши кролика, — ни дать ни взять оболтус из банды в нашумевшем тогда мюзикле «Оливер!». Легкомысленный тон подходит рассказу о враждующих из-за права играть на пустыре бандах мальчишек. Постепенно, однако, образы, сохраняя стильность, становятся менее взбалмошными: братцы-хулиганы в красно-черных свитерах и кепках поверх разудалых каре облокачиваются на стену, скрестив руки и испытующе выставив бедро, — будто на рекламе тридцатых годов, призывающей в морской флот, из «Кереля» или графика Тома оф Финланда. Сюжет, где есть вылазки в стан врага, геройство рядового, в итоге скачком переведенного в офицеры, тайное общество, чуть не срывающее план обороны пустыря, трибунал и уважение генерала противников к отважному маленькому лазутчику по причине того, что тот вел себя по понятиям, начинает копировать стандартные ходы военного кино времен тоталитарного режима, хоть советское, хоть китайское, а роскошный цветной широкоэкранный кадр в продолжительной и подробной сцене сражения одалживает фильму озеровско-бондарчуковскую антигуманную эпичность. При помощи компании неотразимых американских актеров-мальчишек (одного из них, ангелоподобного Джона Молдера-Брауна, вскоре оприходует Висконти в роли младшего брата Людвига, да и Шелл со Сколимовским не останутся в стороне) Фабри мастерски переключает зрительское отношение с иронии — «мальчишки играют в мужские понятия» — к полной эмоциональной вовлеченности, как если б мы смотрели полноценный фильм про взрослую войну, а потом, когда мы уже поглощены «войнухой», выводит из нее одним-двумя утрированными штрихами. Перед нами все же дети, воюющие из-за пустяка. В этот момент прозрения вместо эмоций должен включиться интеллект, чтобы оценить всю абсурдность всех этих понятий о чести, долге, родине, славе. В конце Фабри выливает ушат холодной воды и на героев — два экранных часа борьбы, доказательства своего права быть на передовой, игрушечных наград и неигрушечной гибели (только смерть и бывает во всех этих военных хитросплетениях настоящей!) заканчиваются известием, что пустырь-то был продан задолго до того, как они затеялись, и назавтра после похорон героя здесь начнется стройка универмага. Более блистательного изничтожения общества, каким мы его знаем, призрачности всех его концепций, и торгашества, составляющего основу его основ, под какие бы флаги и кресты оно ни вставало, я не припомню. Для нашего зрителя эффект усилится за счет пионерски-правильных интонаций дублеров — по счастью, сохранился старый советский дубляж, и фильм представлен именно в нем.

 

 

«Беги, малыш, беги». Реж. Ричард С. Сарафьян, 1969«Беги, малыш, беги». Реж. Ричард С. Сарафьян, 1969

Молчание

Итак, при помощи детей Фабри показал, что есть чуждое, чужое, навязанное, с этим покончено. Что же тогда мы без этой опасной шелухи? Десятилетний герой английского «Беги, малыш, беги» (1969, реж. Ричард Сарафьян) молчит. Соседи думают, что он немой от рождения, в три года он распевал с мамой колыбельные, а к пяти годам начал заикаться и замолк вообще — как Лив Ульман в «Персоне». Вот мы видим его еще едва научившимся ходить младенцем: он бежит среди зелени Девоншира, под спокойно розовеющими облачками, словно нанесенными на беспробудно голубое небо кистью Миядзаки (не удивлюсь, если именно имевший место быть в Японии сокрушительный успех этой картины повлиял на видение великого мультипликатора). Как серо-черная тень, настигает его мать, шлепает и тащит за калитку, приговаривая: «Вот мы и дома, здесь безопасно». Тот же эпизод повторяется и в три года, и в пять. И вот уже семилетний Филипп, давно отказавшийся от речи и эмоционального контакта с родителями и сверстниками, рисует свой дом, зелено-синий мир вокруг, а потом густой черной краской неистово малюет калитку, перечеркивая ее, как запретный знак.

«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971

Прекрасный, белокурый, с трепетными чертами и какой-то хронически заплаканный, самый знаменитый маленький актер семидесятых Марк Лестер стал главной сенсацией ММКФ-69: во взрослый конкурс он привез «Оливера!», где исполнил заглавную роль, а в детский — историю про Филиппа. После показов в плане очередей за автографами и ажиотажа на пресс-конференции он перещеголял Монику Витти, Сару Монтьель и Лилиан Гиш. Он одновременно транслирует и какую-то рассветную сопричастность природе, вслед звучащей за кадром менестрелеподобной песне про «Не прячься, найди время для игр и дай сердцу волю», и в то же время играет весь кошмар, которым десятилетний Филипп напитался в стенах дома, не сумев полностью отгородиться от него молчанием. Встретив коня-альбиноса, запечатлевшего его голубым зрачком, Филипп обреченно закрывает глаза и отворачивается: «Игрушки ломаются, друзья уходят, люди умирают», — внушала мать. Когда же, открыв глаза, он видит, что конь не ушел с остальным диким стадом, а двинулся к нему, в его глазах разрастается совершенно женская, эгоистичная любовь. Или — эта его вспышка сатанинской жестокости испуганного, что его обкрадут в любви, собственника, когда, увидев на горизонте после долгой разлуки «своего» коня, Филипп на бегу тянет на путах сокола, ломая ему лапки. Этот фильм обрывается стоп-кадром, за которым должен бы быть катарсис, но авторы нарочно отказывают нам в нем: скорее всего, его не будет; спасать жизнь, помочь избежать смерти — это всего лишь очередная и единичная внушенная людям добродетель. В главном же — помочь отделиться и уйти своим путем, сливаясь с собственной природой, — общество, «дом», не пойдет на попятную. А молчание, в свою очередь, бережет лишь частично и не является панацеей для души, которой уже впрыснули вакцину от свободы.

 

 

«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971

Свобода

Маститый американец Стэнли Крамер («На берегу», «Нюрнбергский процесс») отщелкал свою мальчишескую историю, «Благослови зверей и детей», в 1971 году, когда в моде был поп-арт, служивший сопровождающей эстетикой большинства молодежно-бунтарских кинопостановок. Историю о бегстве шестерых пацанов из летнего лагеря бойскаутов, откуда родителям пообещали вернуть ковбоев, он перемежает флэшбэками из долагерной жизни каждого, встраивая их в повествование через попартовские ходы: то вдруг от экрана, как от газеты, по бокам от заводилы Коттона (Барри Роббинс, которому только СПИД и, наверное, хороший вкус не дали в свое время стать Джимом Керри восьмидесятых) отрываются края, где мы видим Коттона и его мать в крайних зеркалах трельяжа, то на героя опускается рваным краем изображение его папаши, то рирпроекцией бегут циферки с электронного табло, и мы оказываемся на бирже, где орудует отец другого. Из всех детских фильмов кино Крамера, пожалуй, находится в наиболее очевидном резонансе с молодежной волной пост-68.

 «Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971 «Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971

Шестеро героев — изгои в лагере подтянутых молодцов, перетягивающих за свою команду канат с такой самоотдачей, как будто от этого зависит жизнь их любимого пса. Другое дело — наша великолепная шестерка: эти переиначивают насаждаемый директором лагеря пафосный пошловатый стишок, написанный, видимо, самым лютым из прежних выпускников. «Если стремишься к возвышенной цели, если готов к покоренью вершин, если взял верх ты над духом и телом…», завершая его словами «Значит, хороший попался гашиш», дрочат по ночам, покуривают всякую смехатуру, просаживают во все командные игры. Один писается под себя и носит хиппанскую повязку на пронзительно-белых волосах (за что папаша обзывает его педиком, а Коттон при первой встрече одаривает словами «Так вот ты какой, Гуднау» и улыбкой like Jesus to a child), другой — пародирует мисс Рэкел Уэлч и Лиз Тэйлор. Короче, тот самый контингент, который вызывает у прочих пяти команд — с одобрения вожатых — желание поссать на брудершафт в горшок и вылить им на головы.

«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971«Благослови зверей и детей». Реж. Стэнли Крамер, 1971

Эти шестеро бегут на краденом джипе из лагеря мимо гор Аризоны под пропитанную росой, солнцем и ветром песню Carpenters. Это не просто бегство из ненавистного социума — у них есть цель: освободить из загона бизонов, которых за деньги отстреливают желающие, увозя домой трофеи — головы подбитых зверей. В конце, после долгих перипетий этим хилякам удается на рассвете выгнать в принципе опасных и очень сильных животных за ворота, на волю, буквально за минуту до прибытия оравы разъяренных взрослых. Пацаны ликуют, счастливый Гуднау кричит в рассветное небо: «Я — педик!» (в советском дубляже — «девчонка»). Но уже через несколько секунд их ликование оборачивается горькой оторопью: перепуганные их радиолой, бизоны отбежали от загона лишь на несколько метров и мирно пощипывают травку под дулами прибывших взрослых. Символ не нуждается в интерпретации. Бороться за свободу для других, насильно одаривать ею — бессмыслица и иллюзия. Иллюзия не только бесполезная, но и опасная: выстрел укладывает насмерть не бизона, а бросившегося гнать зверей дальше Коттона.

 

Окончание — в августовском выпуске «Выставки ерунды»

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»