18+
51-52

Ветер равенства

C Николаем Кононовым беседует Станислав Савицкий

Лидия Гинзбург в своем кабинете (1981)Лидия Гинзбург в своем кабинете (1981)

Станислав Савицкий: Я не был знаком с Гинзбург; для меня ее юбилей — не часть личной истории, но повод вспомнить об одном из любимых писателей, эссеистов. Форма литературного размышления, созданная Гинзбург, очень органична: это живая исследовательская проза о жизненном и историческом опыте людей советского времени. И мне, конечно, жаль, что я не имел возможности с ней общаться. По рассказам, она была собеседником внимательным, остроумным и компанейским. Наверное, с ней было замечательно отмечать праздники. Ты же не раз встречал с Лидией Яковлевной ее день рождения?

Николай Кононов: Почти все ее дни рождения (которые приходятся на день Парижской коммуны) с 1982 года — когда я приехал в Петербург. Это всегда были «клубные праздники»: приходили друзья, звучали ее проза, стихи — литература, которой не с кем было поделиться… Наша дружба началась с того, что я послал ей свои юношеские стихи и какие-то наивные соображения об устройстве прозы в связи с ее книгой «О психологической прозе». Она ответила, завязалась переписка, и, приехав в Ленинград, я первым делом явился к ней на проспект Шверника. В течение восьми-девяти лет мы виделись постоянно — раз в неделю точно. Мы были очень близкими друзьями, она мне очень помогла, даже в бытовом смысле. Она ссужала меня деньгами, когда я нуждался. Я привел к ней свою девушку, и она была ею очарована. Она сказала: «Коля, Вы еще думаете?» И я тут же решил поставить точку и создал семью. Она приходила и ко мне в гости, была у нас на новоселье; мы с ней вместе посещали театры, иногда вместе бывали на выставках, если ей позволяло здоровье. Она многое мне открывала, потому что у нее было удивительно точное и к тому же вербально артикулированное зрение. Было невероятно важно посмотреть с ней выставку, допустим, Кандинского в Русском музее. Или, например, выставку современного искусства в Манеже, которую привозил Deutsche Bank еще в доперестроечные времена. Эту выставку в Петербурге отцензурировали — самые острые вещи, связанные с сексуальной тематикой, были убраны. Лидия Яковлевна посмотрела и тихо сказала: «Ну что же, ничего нового я не увидела». И мы печально поехали на двух трамваях к ней домой. Остановка была довольно далеко от ее дома, нужно было идти пешком минут пятнадцать — ей это было тяжело. Когда мы пришли домой, я приготовил еду, и она сказала: «Ну вот, когда нет родственников, ведь никто и не будет возиться». Никто не думает о том, что старик каждый день совершает подвиг, хотя он на самом деле все время смотрит в сторону небытия. Было очевидно, что она стареет, что она умирает, — она очень болела, она с трудом доживала последние года полтора… Для меня ее смерть — до сих пор очень свежая потеря: через нее я узнал русскую литературу — она здоровалась за руку с Мандельштамом и Маяковским…

С. С.: Мне тоже чтение ее литературоведческих работ и прозы многое объяснило в литературе. Причем не столько в социальной истории литературы, хотя она и об этом писала. Ведь не Газданов — русский Пруст; русский Пруст — это Гинзбург, не написавшая романа. Ее фрагментарная проза — это, возможно, и есть та форма, в которой только и мог существовать русский или советский роман в прустовском ключе. Ранняя статья Гинзбург о записных книжках Вяземского описывает этот странный и очень уместный в советское время жанр. Мне кажется, что для Гинзбург не существовало границы между литературой русской и литературой французской или, скажем, немецкой. Один из самых важных для нее писателей — Гейне. Она выросла на нем и впоследствии много о нем думала — и в связи с антисемитизмом, который усилился в СССР в сороковые годы, и в связи с маргинальной писательской позицией. Однако ты сказал, что Гинзбург научила тебя именно русской литературе. В чем заключается твое ученичество?

Н. К.: Дело в том, что она всегда требовала того, чтобы ты сам предлагал свои собственные варианты решения эстетических проблем. Это был обмен, а не ученичество. Я всегда рядом с ней чувствовал ветер равенства. Она не говорила: «Подождите, вы еще вырастете и поймете». В одну из первых же встреч она попросила меня прийти пораньше, в обеденное время, и показала мне свои тексты; я сидел и читал их за круглым столом на маленькой кухне. И я понял, что передо мной нечто редкостное: она все время оперировала настоящим, совершающимся временем — обычно это материя поэтического высказывания, но не прозы. Письмо Лидии Яковлевны — это некий вечный роман длиной в целую жизнь. Собственно говоря, она научила меня понимать другую прозу. То есть она была для меня чем-то вроде первичного фильтра. Когда мы были знакомы, я прозу не писал. И только в последний год ее жизни начал иногда что-то записывать и читать ей. В целом она меня одобряла, но при этом всегда была очень честна. Если ей что-то не нравилось, она сразу говорила: «нет, я отказываюсь», «ритм некрасивый» и тому подобное.

С. С.: В разные эпохи Гинзбург притягивала к себе людей разных поколений. Еще до выхода книги «О лирике» она была властительницей умов в среде молодых писателей: Андрей Битов, Яков Гордин, Рид Грачев, Александр Кушнер — все ее хорошие знакомые. С ней дружат филологи из московско-тартуской школы, позднее — круг журнала «Родник» и литераторы твоего поколения. Рассказывают, что в перестроечные годы затевалось издание о фильме «Чапаев» и чапаевском мифе, и Гинзбург собиралась написать для него статью о том, что Ахматова была тайно влюблена в Чапаева. Она нашла тому несколько свидетельств и намеки в стихах. В позднесоветское и перестроечное время Гинзбург по-прежнему оставалась наперсницей молодых писателей и все еще была в центре внимания. Как тебе кажется, для учеников или для тех, кто видел в ней старшего товарища, она всегда была одна и та же — и в оттепель, и в 1970-е, и в 1980-е?

Н. К.: Очень трудно рассуждать о более раннем времени, потому что я, в сущности, хорошо знаю только Кушнера, который был с ней дружен и которого она очень ценила. И он, и она не принимали глумления и цинизма, поэтому модная современная литература для нее просто не существовала — во всяком случае, она не могла к ней серьезно относиться. Я уверен, что люди тридцатых годов лучше понимали, кто она такая. Например, Софья Викторовна Полякова — выдающийся ученый, знаток поэзии. Или Елеазар Моисеевич Мелетинский. Но это была старая интеллигенция, люди с исключительным образованием. А мне трудно судить даже о том, что было в шестидесятые. Я запомнил Лидию Яковлевну как женщину, которая, даже будучи дряхлой, любила элегантные вещи. У нее дома не было ничего лишнего, там был идеальный письменный стол, на котором не было ни пыли, ни разбросанных книг. Все было идеально, хотя я понимаю, какого труда стоило пожилому человеку держать все это в порядке.

В кабинете Лидии Гинзбург (1981)В кабинете Лидии Гинзбург (1981)

С. С.: В последнее время о прозе Гинзбург говорят больше, чем о ее работах по истории и теории литературы. Между тем известно, что Гинзбург в тридцатые хотела написать роман. Судя по тому, что мы сегодня знаем о ее литературном наследии, этот роман дошел до нас в виде текстов разной степени завершенности. С твоей точки зрения, Гинзбург достигла в литературе всего, чего хотела?

Н. К.: Думаю, нет. Идея семейного романа, задуманного Гинзбург в сороковые, так и осталась нереализованной. Наверное, так случилось потому, что у Гинзбург не было личной удачи, которая ее бы поддерживала, — она была обречена на вечную перемену отношений. История сложилась так, что она успела не все.

С. С.: Известность пришла к Гинзбург поздно — в шестидесятые, с выходом книги «О лирике». Книга «О психологической прозе» и работы по истории и теории литературы семидесятых-восьмидесятых сделали Гинзбург знаменитостью. В перестроечные годы ее книги были включены в программу филфака. Тогда же она начала публиковать прозу: тексты о Блокаде, записные книжки, воспоминания, эссе — и это был писательский успех. В последние годы появилась, может быть, даже мода на Гинзбург. С чем ты связываешь интерес к ее прозе в нулевые?

Н. К.: Мне думается, что к нулевым годам наконец-то был прочитан петербургский текст. Стало понятно, чтó значат для пишущего человека роман Белого «Петербург», романы Константина Вагинова. И этот канон Гинзбург несомненно дополняет и развивает. Поэтому интерес к ее прозе будет только расти.

С. С.: За рубежом Гинзбург пока что мало известна, хотя ее переводили и продолжают переводить. Возможно, ее проза слишком тесно связана с советским контекстом, вызывающим у иностранного читателя лишь поверхностный интерес, как этнографическая экзотика. Литературоведческие работы Гинзбург известны главным образом славистам, хотя могли бы заинтересовать всех, кто занимается историей и теорией литературы. Скоро выйдет сборник статей о Гинзбург на английском языке, и, будем надеяться, ситуация начнет меняться. В ряду каких имен ты хотел бы видеть ее в истории мировой литературы XX века?

Н. К.: Она должна быть рядом с Роланом Бартом. Барту повезло: его издали вовремя. О Гинзбург этого не скажешь. Но я думаю, что масштаб Гинзбург и Барта соизмерим. Более того, между ними есть и эстетическая близость. Гинзбург обладала внутренним метром красоты: красота мысли, реплики, осанки всегда была важна для нее. Она была не только прекрасным писателем, но и первооткрывателем. Именно она изобрела единственно возможный способ существования во времена тотальной цензуры.

Кэмп
Линч
День кино
Олли Мяки
Аустерлиц
Культкино
TIFF
Бок о Бок
Кароaрт
Делай фильм
West Wind
Бергман в Москве
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»