18+
43-44

Вода, огонь и птицы небесные

Когда-то давно, перед мировым кризисом, все ожидали появления “новой волны” в российском кинематографе — то ли в обличии “Кинотеатра”doc., то ли в каком ином. Её программа была весьма амбициозна: выйти на новый уровень отражения реальности, шокировать заснувшего зрителя новой правдой современности, утраченной большим кинематографом.

Прежде ее назвали бы простым словом “натурализм”, который, как правило,приходит на смену мейнстриму, “папиному кино” или исчерпавшему себя поэтическому кино, и, разумеется, гламуру и коммерческому постсоветскому кинематографу. Теперь штампы нового кино кочуют из картины в картину.

Глухая провинция (или столица, снятая как провинция), разваливающиеся дома, колхозные амбары, каркасы церкви, осыпающиеся “хрущобы” — пространство, в котором даже не столько онтологическое несчастье, сколько метафизическая скука и безысходность заданы изначально.

От “Овсянок”, казалось, стоило ждать того же. Но уже птички-овсянки, зачем-то купленные героем на базарев начале фильма, настраивают на иной лад.

Опять российская глушь, город Нея, затерянный между костромскими и вятскими лесами; предельно одинокий герой со странным мерянским именем Аист — фотограф на бумажном комбинате, снимающий работниц, у каждой из которых налице отпечатано её прошлое, настоящее и будущее. На досуге он пытается восстановить хотя бы крупицы традиции своего народа. А вокруг те же пейзажи, бараки, хрущобы, эта бедная природа, эти скудные селенья, все та же тоска, тоска, тоска…

В центре сюжета — история похорон. У директора бумкомбината Мирона Зайцева скоропостижно умирает молодая и очень любимая жена Татьяна. Он просит Аиста помочь ему похоронить ее. Внезапно все меняется: мы узнаем, что эти земли населяет древний угро-финский народ меря, пять веков назад слившийся со славянами. Меряне, живущие среди великих рек и озер, издревле поклоняются воде.

Природа воды в мифологии многих народов двойственна. Вода может быть живой, очищающей, но одновременно страшной, мертвой, засасывающей. Для всевозможных русалок, водяных, кикимор вода — родная стихия. У странного народа меря вода всегда благословенна, желанна. Каждый мерянин мечтает умереть в воде; тот, кто утонул, попадает в рай. Меряне и сегодня не хоронят, а сжигают умерших — языческие обычаи, пройдя через российскую и советскую историю, каким-то чудом сохранились до сих пор. Аист и Мирон на берегу Оки складывают огромный костер, который по-язычески долго пылает на краю великой реки.

Стихия великой Воды, превосходно снятая оператором Михаилом Кричманом, физически ощутимо живет в фильме. Как написали бы Гастон Башляр или Карл Юнг, вода — это коллективное бессознательное мерян, вода безмерная, манящая, родная и потусторонняя. Именно благодаря ей в картине все выглядит как-то по-иному — и мрачная история похорон, и бараки, и избы, и пустынные ноябрьские дороги, паромы и переправы. Простая история превращается в космическое действо, единение человека с природой и растворение его в мироздании.

Кто-то из критиков написал, что герои фильма выглядят статистами, механически исполняющими указания режиссера. Но ничего “играть” актерам здесь нельзя: завороженные усопшей Татьяной, которая до самого сожжения кажется живой, они молча соблюдают таинство обряда. И в финале картины, в результате “случайной” катастрофы, отдаются течению реки и забвению, как ласковой женской руке.

В фильме немало “эротических странностей”, поэтому прокатчики представляют его как “эротическую драму”. Герой касается языком языка девушки в милицейской форме; муж Тани очень откровенно рассказывает Аисту об их интимных отношениях. После мистериальных похорон герои сталкиваются с двумя девушками и проводят с ними ночь, но вместо эротических сцен мы видим два обнаженных женских тела, снятых крупным планом, — и ничего больше. Ибо, несмотря на все “язычество”, фильм совсем о другом — он просто о смерти и о любви.

Помимо прочего, в картине можно прочесть “рецепт” по-настоящему иного кино, преодоления косности “физической реальности”, состоящей из привычных вещей, пейзажей и лиц. Надо выйти за ее пределы и заново увидеть изначальную глубину мира и его стихий, ощутить глубину Традиции и собственного “я”, и тогда на экране, возможно, возникнет совсем другая, никому не ведомая реальность.

Лопушанский
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»