18+
41-42

Вася Киса
(из цикла «Улица Советская»)

В каждом уважающем себя городке, а то и поселке, есть такое место, где с утра толкутся бабушки-пенсионерки и страдающие мужички. На зашорканные, стертые клеенки выкладывают они привычным порядком чудные свои товары. Бабушки приносят толстые стельки, шерстяные носки, копны веников и пухлые мешки рассыпчатой, никуда не годной, но ни разу не надёванной одёжи. Мужички все больше приносят обломки неведомых механизмов, побитый слесарный инструмент, а зимой еще — свежую рыбу, да летом — ягоды-грибы.

Есть такое место и в нашем городке, на Советской улице, у рынка. Место удачное, узкое, бойкое. Последние года два и почти до недавних пор там каждый день среди прочих можно было видеть Васю по прозвищу Киса, сорокалетнего холостяка без особых занятий и забот.

Живет Вася один, если не считать кота, — тоже Васю, Ваську. Сожительствуют они давно, и во многом научились друг друга понимать, и вообще — как-то прикипели. Они и до лаврового листа вместе додумались.

Вот как получилось.

Однажды вечером Вася пришел с работы расстроенный, согбенный и почерневший. На заводской вахте из его правой штанины выпал титановый брусок, чего с ним никогда ранее не случалось.

— Что, Васька, не сахар житуха-то пошла, а? — сказал он коту с порога.

Васька почуял перемену и, пока хозяин готовил нехитрый ужин, смирно сидел на табурете у стола.

Ужинали молча.

— Мотай теперь чалму, Васька, — наконец сказал Вася, облизывая вилку, — выговор с занесением, минус премия, прощай — тринадцатая, и в отпуск зимой. Имел я это все в виду с высокой колокольни, высокой-высокой… Может, ну его нахер все, а? Давай коммерцией заниматься. Что мы, хуже других?

Васька щурился и урчал, мелко тряся усами.

— Давай думать, — продолжал Вася. — Самое простое — что-то купить и перепродать. Вопрос — что? Мыслим логически. Что-то ходовое, маленькое и дорогое. Что у нас ходовое? Например, еда. Ходовее некуда.

Вася стал размышлять, меряя шагами квартиру от кухни до комнаты и обратно.

— Еда. Маленькая еда. Маленькая, дорогая еда… Может, экзотику какую-нибудь? Я не знаю… черепахи там, тушканчики, богомолы какие-то… А, Васька? Нет, не то. Сгниет еще в пути, надо чтобы не портилось. Маленькая, дорогая еда и чтоб не портилась. Ну?

Закончивши умываться, Васька поставил ровно лапки и чихнул. И тут ток пробежал по тонким ассоциативным связям в Васиной голове, цепь замкнулась, приз со стуком и звоном выпал в окошко, и Вася восторженно вскрикнул:

— Специи!

…Спустя две недели Вася получил на заводе полный расчет. Маховик крутанулся, и Васе оставалось только и самому удивляться полученному ускорению: за один всего-то день он позвонил однокашнику, на юга, выведал все про специи и цены на них, договорился в оптовой конторе о поставке, подрядил грузовичок и исписал расчетами не один тетрадный лист. Барыш вырисовывался солидный.

Оставалось только одно — найти деньги.

— Дачу продам, — сказал Вася вечером коту, — Что я там не видел? Лысая, голая, грязная земля. Север. Север — здесь жить нельзя, Васька. На север от столицы приличному человеку — делать нечего. Жизни нет, природы нет, ничего нет. Черемуха — единственный фрукт. На участке помидоры посадил, так выросла какая-то пресная чепуха не крупнее клубники. Наличку стоганём — уедем отсюда, уедем, Василий, на юг, в прекрасное далеко. Нам бы день простоять, да ночь продержаться! Будешь козье молоко лакать, на лугу прыгать дни напролет да бабочек жрать… А мне — молодое вино и прозрачное небо, буйство красок и женщины в ярких сарафанах…

Вдруг Вася ощутил забытое юношеское ощущение дразнящих, манящих его великих свершений и возможность полета, легкость парения, многовариативность бытия; и поплыл, поплыл в душном мареве полужеланий, сладостно-приторных предвкушений, и не мог, не хотел, не мог хотеть остановиться…

Рисунок Татьяны Ковалевой

***

— Ты совсем дурак или нет?

Знал ли кто, что после увольнения с нелюбимой, но привычной работы, после всей организационной суеты, после продажи собственноручно построенной дачи, после всех переживаний в ожидании товара с юга и наконец его прибытия, самое первое, о чем Васю спросят в оптовой конторе, будет:

— Ты совсем дурак или нет?

— Нет, — ответил Вася честно, как еще в школе учили. — А что?

— Мы у тебя что заказывали?

— Ну… Согласно ассортименту…

— «Ассортиме-е-енту», балда… Мы у тебя заказывали двадцать позиций по пятнадцать кило. Так?

— Так.

— Триста кило в сумме. Так?

— Верно…

— А ты что привез?

— Ну и что, что я привез?

— А ты привез четыре с гаком тонны лаврового листа, вот что ты привез.

Тут Вася высказал все, что он об этом думает, а думал он в тот момент в основном короткими, хлысткими и перекрученными внутренним жаром словами, чему в школе не учили, а даже, скорее, наоборот.

Найти виноватого не удалось, случайность произошла по классическому рецепту глупости: кто-то недопонял, кто-то понял, но неправильно, и передал дальше, кто-то сынициативничал и взял на себя — так сумма сколь угодно больших векторов иногда равняется нулю.

Вот так Вася и оказался на рынке в роли продавца, имея дома запас лаврового листа для всей области на несколько лет.

Довольно скоро Вася стал на рынке популярен как рассказчик интересных историй, и рядом с ним, поворотясь, обыкновенно стояло несколько слушателей. Заходит, допустим, разговор про пьянство, Вася и говорит:

— Ох, помню, в продмаг как-то портвейн завезли, плодово-ягодный. Мы его набрали — ну бутылки по четыре, всей бригадой. А он фиолетовый какой-то и отблеск такой тяжелый, ртутный. Бутылки — как бомбы. Пьем — ну чистые чернила. Осилили кое-как. И друг на друга смотрим — рожи начали синеть! У нас паника. Что делать? Мне мужики говорят — беги, покупай белое, будем рожи осветлять. Я сбегал, принес, а они смеются: «Ты зачем красное купил?» Я говорю: «Как красное? Белое же» — и этикетку показываю. «Дуралей, белое вино — это водка. А все остальное — красное». А ничего, осветлили…

Слушатели смеются и восторженно крякают.

— А в цеху у нас стропальщик был, Сергеич, — продолжает Вася. — Матерый человечище, и пил люто, каждый день — как последний. На завод и то спирт проносил. Как дело к обеду — он бутылек достанет, разбадяжит, выпьет, а потом в угол куда-нибудь ветошь натащит, скинет в кучу и спит. И так каждый день. Так до такой степени заспиртовался, что однажды спичку ему поднесли подкуриться, а у него лицо загорелось. Ну, не то чтобы прямо полыхает, как факел — нет, врать не буду, а вот таким тонким, зыбким пламенем, что дунешь чуть — и нету его.

Он и послушать умеет, но последнее слово, вердикт всегда за ним:

— Я согласен, вопрос неоднозначный со всем этим пьянством. Мужик один в кузове грузовика пьяный ехал, песни пел. Тряхнуло крепко, пол-языка — в кювет. И это теперь каждый знает и смакует. А то, что он этим языком только и умел что материться — никто и не вспомнит. Счет, он всегда и за все приходит… Или расскажут, как мужикам в деревне по ящику водки сверх оклада пообещали, так они магазин новый за день срубили против плановых трех недель. Никто ведь не расскажет, что они еще месяц потом гудели, как пчелы, как улей…

Кто со стороны смотрел, мог подумать: смирился Вася. Ничего, мол, не первый и не последний, и не таких ломало. Васе и самому стало казаться: ерунда все, жить можно везде, и нет никакого молодого вина, прозрачного неба и женщин в ярких сарафанах — вранье это все, миф, блажь, провокация и мираж.

Но нет-нет, представит, как не одну тысячу дней ему предстоит ровно то, что было вчера и позавчера, так и скажет горько коту:

— Мою жизнь видеть неинтересно, Васька. От моей жизни во Всевидящем глазу даже сосудик не лопнет. Жизнь моя — копейка…

***

Тех двоих на рынке сразу приметили. Больше по одежде: один в кожаном пальто, второй в замшевом. Они медленно шли по торговому ряду и, казалось, вглядывались в продавцов, о чем-то переговариваясь.

Вася тоже их видел и почему-то совсем не удивился, когда они поманили его пальцем и кивками в сторону.

— О чем базар, мужики? — взял панибратскую ноту Вася.

— Как торговля? — встречно спросил «кожаный».

— Как на псовой охоте: рубль бежит — сто догоняют, пятьсот споткнется — бесценный убьется.

— То есть?

— Пока на рубль наторгуешь — намерзнешься на десять. А в чем, собственно, дело?

— Спор у нас тут вышел с товарищем, — вступил «замшевый», — принципиальный, о возможностях кое- каких человеческих.

— Это каких?

— Ну вот все ли человек сделать может? Или все может, особенно если за деньги?

— Ребят, вам чего, убить кого-то надо?

— В некотором роде… Это, в общем-то, не проблема…

— Так вы не по адресу немного, тут я пас.

— Да говори уже ему как есть, — сказал «кожаный», — Чего тянуть.

— Кошку человек может съесть? — решился «замшевый».

— Может, конечно. Почему не может. Я однажды на рыбалке выдру съел — ничего.

— А ты?

— Ну, смотря за сколько…

— Пять.

— Чего — пять?

— Тысяч.

— П-ф-ф-у-уй… Рублей?

— Обижаешь, долларов.

— Ха! Да хоть слона.

— А живьем?

— Как — живьем? — Ну живьем, живую кошку.

— Вы чего, мужики, совсем обалдели?!

— Ты не горячись, ты подумай, — успокоил «кожаный», — время есть.

Вася думал, шаря взглядом по дальним деревьям. По вискам колотило: «Не думай! не думай! не думай!»; пульсирующая желтизна кругами накатывала на глаза.

— Сделаемся, — сказал Вася, — Только это не кошка будет, а кот, мой кот. А то притащите какую-то шваль, а у меня чистый, домашний…

Вася сбегал домой, освободил мешок и запихал туда сонного кота. Со спорщиками встретился как договорились — на пустыре за гаражным кооперативом.

Рисунок Татьяны Ковалевой

— Ну, чего? — сказал Вася и достал кота.

Те дали отмашку: давай. Вася приступил, скоро испачкав серое лицо кроваво-шерстистым месивом. Спустя полчаса все было решено.

Он получил деньги, быстро собрался и сгинул.

Поговаривают, что живет он теперь в Крыму, а еще — что вроде бы приезжал он на малую родину инкогнито пару раз, а кто говорит, что ограбили его в столице прямо на вокзале, и это известно, — но это, уж конечно, россказни и ерунда.

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»