18+
7 СЕНТЯБРЯ, 2011 // Блог

Музыка их связала

С Шанталь Акерман беседует Наталья Шарапова

«Каприз Олмейера» — так называется новый фильм Шанталь Акерман, снятый по роману Джозефа Конрада. Картина уже была показана на Венецианском фестивале и вскоре переедет в Торонто. О кино, музыке, литературе и фон Триере с режиссёром поговорила Наталья Шарапова.

Шанталь Акерман — бельгийский режиссёр, сценарист и актриса. Родилась 6 июня 1950 года в семье евреев, эмигрировавших из Польши. Утверждает, что решила заняться кино, посмотрев «Безумного Пьеро» Жан-Люка Годара. Другой кинематографической привязанностью Акерман стало американское экспериментальное кино, прежде всего, фильмы Майкла Сноу.

Последний фильм Шанталь Акерман «Каприз Олмейера» поставлен по одноимённому роману классика английской литературы Джозефа Конрада, этой книгой в 1895 году Конрад начал свою писательскую карьеру. По сюжету Конрада главный герой романа, голландский купец Олмейер, одержим идеей разыскать зарытые в малайских джунглях сокровища пирата Лингарда, чтобы вернуться вместе со своей дочерью Ниной в Европу богатым человеком. После того как Нина, чьей матерью была малайка (приёмная дочь Лингарда), уходит к местному торговцу, Олмейер погибает, пристрастившись к опиуму. В своём фильме Шанталь Акерман переносит действие романа в 1950-е годы.

 

— Простите, я понимаю, что весьма странно начинать интервью с этого вопроса, но — не смотрели ли вы «Меланхолию» Ларса фон Триера?

— Смотрела неделю назад. И на первых же кадрах воскликнула: «Вот мерзавец! Просто взял и украл у меня мой саундтрек!» [Cмеётся.] Мы с ним действительно используем тему из «Тристана и Изольды», но фон Триер берёт не совсем те фрагменты, что я.

— Причём похожи и музыка, и структура: как и «Меланхолия», ваш фильм начинается с финала, который, в некотором роде, тоже апокалиптичен…

— Структурно — да. А насчёт апокалипсиса — нет. В конце Олмейер просто сходит с ума. Конечно, это можно назвать апокалипсисом, но не внешним, как у фон Триера, а внутренним. Апокалипсисом души.

— Продолжая о музыке: структура фильма во многом определяется двумя музыкальными темами: Sway With Me Дина Мартина (своего рода тема мечты) и вступлением к «Тристану и Изольде» (тема безумия). Почему вы выбрали именно эти музыкальные произведения?

— Sway With Me сразу казалась очень логичной, — азиаты постоянно поют караоке популярные американские песни всех мастей и времён. В тех местах, где мы снимали, например, часто крутили Джина Винсента. Касательно «Тристана и Изольды», мне показалось, что эта музыка идеально передаёт состояние монотонного напряжения, которое присуще как сложившейся ситуации, так и внутреннему состоянию героя. В музыке, использованной фон Триером, скорее слышна многоголосица, я же хотела взять музыкальный фрагмент, который работает, как старинный часовой механизм — бьёт молоточком по одному и тому же месту. Поэтому ещё до начала съёмок остановила свой выбор на Вагнере.

Шанталь Акерман

— Два из трёх ваших последних фильмов — «Пленница» и «Каприз Олмейера» — имеют литературную основу. Как вы работаете с текстом и что такое для вас хорошая экранизация?

— Хорошая экранизация — когда книга используется как источник для вдохновения. Суть должна сохраняться, а время, место, возраст героев может быть совершенно другим. Нужно освободиться от книги, так как литература абсолютно несовместима с кино — у каждого искусства свои средства выражения.

— Откуда тогда такой интерес к работе с литературными первоисточниками?

— Даже не знаю. Вдохновением для фильма может быть что угодно. Хоть книга, хоть красивый фасад или плывущий корабль. С «Пленницей» всё понятно. У меня необычайное родство с Марселем Прустом и циклом «В поисках утраченного времени». Все мои фильмы — о времени. Для меня всегда было важно, осмыслять, чем оно заполняется. Пруст мог бы быть моим братом. Чего нельзя сказать о Конраде, который мне чужд практически всем, кроме, может быть, польского происхождения. Его мир — это мир мужчин, его книги о грехе и перерождении. Очень христианская этика. Меня всё это не интересует. И в моей адаптации вы не увидите перерождения. В сцене, где Олмейер везёт Нину с Дайном на пляж, у Конрада он даёт им отцовское напутствие, возвышаясь над своими ошибками и желаниями. Он везёт их к свободе. У меня этот торжественный путь ведёт не к свободе, а на пляж. Каюсь, я намеренно занизила пафос этой сцены в фильме.

— Почему же тогда Джозеф Конрад?

— Конрад достаточно кинематографичен. Поэтому его и ставили Ридли Скотт, Коппола, Николас Роуг… Меня он привлёк, как прекрасный материал для импровизации: сам Конрад сделал бы очень мужской фильм, а я сделала фильм о мужчине и женщине. В моём фильме Нина — один из главных героев, и, может быть, самый сильный персонаж, а в книге она — фон. Сцена, которая покорила меня в книге: когда она уходит с Дайном, мужчиной, которого даже не любит. Её чувства забила школа, «тюрьма», как она её называет. Это очень сильный поступок. Дойдя до этой главы, я посмотрела «Табу» Мурнау, и у меня в голове произошёл какой-то сплав эстетики Мурнау с идеей об утраченном рае, которая есть у Конрада, хотя, конечно, у Мурнау с Конрадом ничего общего нет.

— Не могли бы вы рассказать о работе над сценарием?

— Я долго не понимала, с чего начать. Потом Николь Брене посоветовала взять те части, которые мне нравятся и расписать их. Это помогло начать работу. Первая сцена, которую я написала — поимка Нины — отсутствует в книге. Не уверенна, откуда она пришла. Мне кажется, он чем-то напоминает «Ночь охотника». Возможно, это пришло из детства. Когда я была ребёнком, наша семья жила с моим глубоко религиозным еврейским дедушкой. Отец не разделял его взгляды, но, стараясь быть хорошим сыном: зажигал свечи и держал меня в еврейской школе. Через неделю после смерти деда меня выдернули из той школы и перевели в обычную, светскую. Отец сделал это для своего освобождения, не для меня.

Сценарий я переписывала постоянно. Каждый раз, как мы выезжали на съёмки, я его переделывала. Мы снимали в Камбодже, в Пномпене. Я была для этой азиатской жизни чужеродным элементом и пыталась создать такой сценарий, который охватил бы важные моменты этой жизни. А вместо сценария выходили какие-то намётки. Бывали моменты, когда я приезжала на очередной локейшн, вставала с утра и не знала, что снимать. Мы просто импровизировали, смотрели, как будет лучше. К счастью, нам всё равно удалось уложиться в семь недель.

Кадр из фильма Ш. Акерман «Каприз Олмейера» (2011)

— А с актёрами вы определились, когда писали сценарий?

— Ни на кого конкретно во время работы над сценарием я не ориентировалась. Станислас Мехар уже играл у меня в «Пленнице». А непрофессиональных актёров мы искали по деревням. Их там не очень много: девочка, которая играет Нину в детстве и Али, который вообще был сначала моим гидом. Половину съёмок я смотрела на его затылок, когда он вёл лодку. Потом, один раз повернулся, и я поняла, что он прекрасно подойдёт на эту роль. Для Авроры Марион это был первый фильм, я нашла её на месте съёмок. Из-за финансирования, мне нужна была актриса частично бельгийских кровей, а Аврора как раз наполовину гречанка, на четверть бельгийка и последней четвертью из Руанды. Она немного стесняется того, что не белая; и это хорошо работало на сценарий. В ходе работы, кстати, выяснилось, что я знаю её мать. Она снималась у меня в другом фильме три года назад.

— Как вы работали с исполнителями?

— В этот раз я давала актёрам очень много свободы. Для Станисласа, например, это было большим шоком, так как французским актёрам обычно столько свободы не даётся. Как мы снимали последний кадр: просто поставили стул и снимали, как он сидел, вглядываясь в себя, слушая звуки реки. Иногда, он на меня поглядывал, и я показывала ему, чтобы он продолжал. Это был потрясающий кадр.

— Но хоть какие-то инструкции, наверно, вы всё-таки давали? Что вы говорили Авроре в первой сцене фильма, когда Дайн погибает, музыка уходит, а она всё продолжает танцевать?

— Это, конечно, не импровизация, изначально эту сцену я не представляла себе по-другому. Мне хотелось, чтоб героиня сделала что-то странное, что-то, что показывает, насколько она находится в другом мире и не понимает, что Дайн погиб. Другие девушки из этого эпизода, кстати, местные деревенские жительницы, которые совсем не умели танцевать. Дайн оказался дешёвкой. В лесу, в джунглях он был другим, а на поверку оказался слабаком, который, по сути, превратил Нину в проститутку. Это сцена открывает фильм, хотя хронологически завершает историю. Она важна для меня тем, что Нина в ней поёт, у неё появляется голос, радость, открытость — это залог того, что она будет жить и бороться. Как я говорила, Нина — единственный сильный персонаж во всём фильме. И это начало её пути.

Кадр из фильма Ш. Акерман «Каприз Олмейера» (2011)

— Вы впервые снимали в Азии. Как вам работалось в Камбодже?

— Меня, как и многих других европейцев, в Камбодже поразили люди. Совершенно прекрасные люди, глядя на которых невозможно было представить, как могло в этой стране произойти то ужасное кровопролитие. Были маленькие дети, которым я помогала делать домашнюю работу (как Али и девочка из фильма). Я общалась с их родителями. Я настолько их полюбила, что хотела забрать их учиться в Америку. Оставила им деньги на обучение. Одна из маленьких девочек сказала мне через переводчика, что у меня доброе сердце. Я не могу представить, чтобы во Франции или в Нью-Йорке кто-нибудь всерьёз обсуждал, доброе у человека сердце или плохое. Наверно, это особый механизм самосохранения тоталитарных государств. Они живут за счёт людей с добрым сердцем. Эти люди — единственное достояние этих стран. То же самое я ощутила в России на съёмках фильма «С Востока», который мы делали в 1992 году. Словами это ощущение довольно трудно передать.

— Кстати, о невозможности передать словами. Мне кажется, что ваши ранние фильмы («Комната», «Взорвать этот город», «Жанна Дильман») как раз не поддаются вербализации, в отличие от «Каприза Олмейера» или «Кушетки в  Нью-Йорке», которые можно пересказать. Вы ощущаете этот переход?

— Мне кажется, что любой человек может пересказать «Жанну Дильман». Так же как и «Безумие Олмейера», это фильм о женщине, которую достала её бесконечно однообразная жизнь, и вот три дня из этой её жизни. В первый день к ней вечером приходит любовник, и она не испытывает оргазм, второй раз испытывает, а после третьего раза убивает любовника. Вот, пожалуйста, вкратце все восемь часов. И чтобы вы не подумали, что я шучу — там на самом деле был очень серьёзный сценарий. «Каприз Олмейера» в чём-то гораздо более свободное кино. Гораздо менее спланированное. Для меня, по крайней мере. Гораздо меньше подготовки. Я давала актёрам возможность жить в кадре, в отличие от «Жанны Дильман», где я сначала просила актрису (Дельфин Сейриг) двигаться намеренно медленно, а потом наоборот неестественно быстро, чтобы сбить ощущение натуральности.

— Чем вы занимаетесь сейчас?

— Сейчас я ничего не снимаю, занимаюсь видео-инсталляциями. Много лет я преподаю кино, в этом году я буду преподавать в CUNY в Гарлеме. Нью-Йорк это моя любовь и вечный источник вдохновения, хотя изменения, которые с ним произошли за последнее время, не могут не огорчать. Ощущение истощения. Максимум, на что способны современные художники, это копировать старые работы, только очень неаккуратно и без азарта. Никакого подобия Брекиджа, Сноу или Мекаса. А ещё эти безумные цены. Целые районы вымирают, всё застраивается домами для яппи. Это очень плохо для города. Если ничего не произойдёт, оттуда уйдут все интересные люди. Нью-Йорк прощается с художниками и безумцами, хотя именно они обеспечили ему уникальный статус. Гарлем, наверно, последняя крупица настоящего.

— Скажите, по вашему опыту: режиссёру нужно образование?

— О, да, оно ему просто необходимо. Это я поняла на таможне в Израильском аэропорту, куда я летела из Америки на кинофестиваль. За год до этого я была в Сирии и, несмотря на то, что я явно имею большее отношение к Израилю, чем к любой мусульманской стране, меня не хотели пускать. В общем, после двух часов разговоров наконец пришёл начальник, посмотрел на мои документы и напустился на своего сотрудника с криком: «Ты, что? Это же Шанталь Акерман!» Он оказался бывшим студентом Нью-Йоркского Университета. Где бы я была без киноведения?

Московская школа нового кино
Fassbinder
Охотники
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»