18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Ласточки прилетели

Метания наркомана по Владикавказу в поисках дозы сняты в стилистике европейского кино, при этом фактура североосетинской столицы не затушевана, а тонко акцентирована. Да и сюжет, в сущности, европейский: интеллектуал, спускающийся в ад наркозависимости. Параллели с Бодлером это жирно подчеркивают. Хорошее поэтическое кино с социальным оттенком.

Нормальное среднеевропейское фестивальное кино со всеми плюсами и минусами. Первые сорок пять минут — так и вовсе хорошие. Когда внутренний голос героя неожиданно переходит на наркоманский сленг, это выглядит скорее нелепо, чем трагически. Как, боюсь, и сам основной сюжетный поворот в целом. То, что звучит за кадром, — скверная литературщина; я сначала думал, что это такой хитрый прием, но потом понял: нет, все без тени иронии. И крайне интеллигентный до поры визуальный ряд тоже потихоньку начинает сползать в выспренность, от которой до пошлости рукой подать, и вот уже на полном серьезе ласточки прилетают. Впрочем, герой так похож на Жана-Пьера Лео, что за одно это можно списать половину претензий.

Фильм Аслана Галазова выступает, можно сказать, в самой трудной весовой категории. Он, как принято говорить, посвящен «острейшей социальной проблеме», что почти всегда провоцирует, подталкивает к плакатным решениям, к ложному пафосу. Иногда достаточно знать, что фильм «про наркотики», — и уже с грустью предчувствуешь, как начнут воспитывать и перевоспитывать. Тем не менее «Ласточки» — настоящее кино, в нем присутствуют несомненные следы таланта. Эпизод с добыванием дозы сделан виртуозно, это экзистенциально и психологически выдержанная развертка вопроса «быть или не быть?». Степень сопереживания (получится или нет?) достигает максимума, уже почти все равно, кому сопереживаешь, – в этот момент полностью идентифицируешь себя с героем. В таких сценах талант и проявляется, хотя в целом фильм оставляет ощущение досадного несовершенства: не удался, на мой взгляд, прием с закадровым голосом — и вообще чувствуется недоверие к чистой стихии кино. Между тем она как раз на стороне режиссера Галазова в отличие от жесткой назидательной схемы, по поводу которой остается лишь вздохнуть.

Поневоле вспоминается рассказ Фазиля Искандера о поступлении в МГУ: «Кажется, на вашу нацию есть разнарядка». С поправкой на «разнарядку» (и на явно нищенский бюджет) чрезвычайно достойное кино. Правда, оно подпорчено закадровым «внутренним голосом» как приемом в данном случае чересчур дидактическим и, не в последнюю очередь, сознательным замалчиванием прелестей «прихода». Представим себе, как Пик декламирует своим студентам того же Бодлера (наркомана и наркопевца), находясь под кайфом!.. Но такой сцены в «Ласточках» нет.

Интеллектуал-наркоман с томиком Бодлера бродит по Владикавказу в поисках дозы для снятия ломки, читает лекцию о символизме и декадансе студентам, которые его не слушают. Постепенно ритм и пластика фильма (напоминающие старое доброе грузинское кино) затягивают… Но внезапно на полуслове повествование обрывается, оставляя чувство недоумения. То ли у продюсера деньги кончились, то ли авторы фильма не знали, что им делать дальше со своим героем.

К сожалению, автор фильма по большей части удручающе серьезен. Это особенно остро чувствуется в двух морализаторских сценах: разговоре с библиотекарем, читающим герою Пику нравоучения о человечестве, любви, Боге и «непотребстве», и встрече со священником у памятника Хетагурову, после которой герой выкидывает в Терек портфель с Бодлером (другой наркоман, безбожник и циник, в ту же ночь вешается). То есть поэт Хетагуров и православная церковь против декадентства и наркотиков. Прямолинейная концовка с ласточками, которых видит в окне герой, получивший надежду на выздоровление, иной фильм и вовсе свела бы на нет. Но в картине, к счастью, есть сцена, которая если не пересиливает морализаторство, то по крайней мере его уравновешивает, — это нервный диалог героя со старым наркоманом Герасимом. Возможное спасение Пика — в открытости миру, способности удивляться, кататься на велосипеде, качаться на качелях. Эта же открытость дала режиссеру силу и вкус, чтобы не загубить фильм.

Повторять, что клиника (и наркотическая «ломка» в том числе), пусть даже и с благородными целями демонстрируемая, не является предметом искусства сама по себе, — скучно. Потому хотя бы, что режиссер фильма «Ласточки прилетели», похоже, вполне грамотен кинематографически. А значит, знает, что в произведении искусства допустимо все — но лишь в качестве художественного образа. Скажем, в данном случае — в качестве метафоры потери своего «я», когда человек подчинен некой силе, находящейся вне него. Но режиссер, очевидно, понимает и то, что «углубление в идеи всегда тревожно», как говаривал Эйзенштейн. Поэтому выходит то, что выходит: метался человек весь день в безуспешных поисках спасительной дозы, пока не обрел спасение в храме. Но он же весь фильм дозу искал, а не Бога! Так что обе силы — что наркотики, что Бог — по отношению к герою остаются в равной мере внешними. Вот и оспаривай после этого пресловутый тезис: «Религия — опиум для народа»! Страдание в глазах человека, которого на главную роль пригласили, похоже, подлинное, но к фильму это прямого отношения не имеет.

Самое главное, чего удалось избежать в фильме, — это назидательность. Повседневный, не педалированный, не взвинченный до истерики трагизм един и неразделен: и чисто физическая тошнотворная ломка, и накатывающие приступы страха и стыда, и осознание собственной деградации. И об этом рассказывается спокойно, с чувством собственного достоинства; точнее — с постоянным усилием достоинство сохранить. Человек борется — не за жизнь, а за право самому себя уважать: потому что это для него высшая ценность, вопреки Конституции РФ. В этом отношении «Ласточки прилетели» — особое кино, в основе которого лежит иной, отличный от нашего и не вполне нам знакомый менталитет: без проблем самоидентификации и психологии (в традиционном «западном» смысле), без бердяевского самопознания и мармеладовского самобичевания. Сдержанность эмоций, сдержанность мысли и адекватная сдержанность собственно кинематографического повествования.

Ни капли интереса к нравственным и физическим мучениям героя режиссер не испытывает. Проводит его по кругам ада, решая какие-то свои задачи; и человек мается зря. Потому что у него — «проклятые» вопросы, а режиссер занят реализацией собственного замысла, в котором оригинального ничего решительно нет, и ему все равно. Ну и нам тоже.

«Ласточки прилетели», очевидно, сделанные на гранты от какой-то антинаркоманской программы, похожи одновременно на пародию и на безропотное школьное сочинение о вреде наркотиков. То, что полфильма нам еще про наркотики не говорят, — дело, собственно, десятое. Вначале нас пичкают поэзией с калейдоскопом штампов. Под редкие удары клавиш по летней Северной Осетии тенью влачится некий Пик, одетый по-алански шикарно интеллигент с грустными глазами. Разумеется, проблема «грустных глаз» неожиданно (для авторов фильма) развенчивается в духе одноименного рассказа Зощенко. Там главный герой отговаривает своего приятеля жениться на девушке: «Раз у нее грустные глаза, значит, у нее в организме чего-нибудь не в порядке, — либо она истеричка, либо почками страдает, либо вообще чахоточная». Так и с Пиком: у героя просто ломка. Поэтому все лирические «ласточки» кавказского кино пролетают мимо, зато есть пара отменных криминальных моментов (эпизоды облавы и убийство содержателей наркопритона). Только они и получаются настоящими — молниеносно сыгранными, с по-балабановски блестящими диалогами.

Филолог-наркоман — не тот социальный тип, за которым мне хочется наблюдать. Чем интересна жизнь постсоветского филолога? Естественно, ничем. Пускай же филологи кучкуются там, где им место. Допустим, на страницах журнала «НЛО», который я, кстати, регулярно и с интересом просматриваю. Замечу, что режиссер-постановщик неплохо работает с временем. Смыслопорождающий темпоритм на базе никчемушного сюжета — это надо суметь, это нетривиально, и это засчитывается.

Социальное звучание этой картины отличается редкой для теперешней жизни подлинностью. Двойная жизнь Пика — мутный фильтр, сквозь который весь окружающий мир кажется невнятным, двусмысленным, угрожающим. Обычное для дебютанта безденежье — еще не гарантия изобретательного минимализма, но здесь этот стимул сработал со всей очевидностью. Неторопливо сменяются планы немноголюдного и неуловимо печального города. Герой безучастно читает лекцию индифферентным студентам, блуждает по улицам, едет в трамвае, нарывается на классические дворовые неприятности. Все сопровождается его закадровым голосом, с усилием собирающим расшатанные мысли. Неяркий, но стойкий эффект «мира за стеклом», мира глазами больного, помещает скромную на первый взгляд кинематографическую зарисовку в сюжетную традицию, идущую от «Преступления и наказания» Достоевского, «Голода» Гамсуна, «Мелкого беса» Сологуба. Может, город Владикавказ и безнадежен с точки зрения несчастного интеллигента, по слабости севшего на иглу. Но художниками, сумевшими рассказать нам эту обыденно жуткую историю, он точно не обделен.

Герой говорит с горечью, что он чужой на этом празднике жизни, нам жаль героя, но праздник жизни, который мы видим на экране, очень хорош. Никаких красивостей, никаких специальных «этнографизмов», или «свинцовых мерзостей», или намеренно благообразных пейзажей. Все, что показано, одушевлено любовью автора к своему городу и его людям и становится красотой, а не красивостью. Все просто, но увидено небанально. Все персонажи интересны, и все по-своему привлекательны. Мать героя, не сказавшая ни слова, все понимающий и страдающий в глубине души отец (ни единого крупного плана, никто не выжимает из нас эмоции, однако тем больше наше сочувствие). Зеленые улицы, уютные дворы, помпезные, но обжитые городом советские дворцы и памятники, беззаботные и смешные дети, симпатичные в своей тупости и невежестве студенты. Теплые сцены с обаятельными друзьями со смешными детскими именами. Даже притон наркоманов, даже демонический уголовник Гера и «наркоши» Мулла и Чукча показаны с мягкой симпатией, они вызывают не отвращение, а сожаление и интерес: что это за люди, отчего так пропали они, что и помочь нельзя? Эта теплота и заинтересованность взгляда автора на окружающий мир контрастирует с документальностью и правдивостью типажей, жесткостью деталей, актерской игрой, которая не выглядит ни актерской, ни игрой, а кажется естественным дыханием этой жизни.

Охотник
Subscribe2018
Канны
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2019 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»