18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Тише!

На фестивале в Амстердаме интернациональная публика умирала от хохота, когда смотрела «Тише!». Из чего стало понятно, что дураки и плохие дороги существуют не только в России. Желающих взглянуть на дырку в питерском асфальте было так много, что устроители фестиваля организовали второй сеанс. При первом просмотре в какой-то момент мне почудилось, что камера проникла в жерло вулкана и достигла тех пределов, которые недоступны живым. Чтобы избавиться от наваждения, я снова решила вместе со зрителями посмеяться и заодно посочувствовать режиссеру, у которого под окном творится это коммунальное безобразие. Но морок повторился. Был ад, и был рай, и был чудесный земной дождь, и кто-то ангельски пел за кадром. Примитивная дырка в асфальте тоже, как оказалось, была частью вселенной. Все-то думали — просто дыра. А Косаковский выглянул из окна и снял. Тут, по-видимому, очень важно, кто смотрит из окна…

Отличная идея. Что может быть проще и загадочней для документалиста, чем поставить камеру в окно своей квартиры, а самому пойти отдыхать? Фрагменты уличных событий и бессобытийного течения времени выстраиваются тем не менее в сюжет, в котором простая тавтология самовольно берет себе роль почти природной цикличности. Парадокс, однако, в том, что высокая простота режиссерского хода не спасла в финале от авторской претенциозности.

То, с каким потрясающим упорством, достойным лучшего применения, сотрудники аварийных служб и дорожные рабочие пытаются ликвидировать последствия прорыва труб на улице под окном, — Виктор Косаковский запечатлел с дотошностью археолога, который исследует древние раскопки там, где некогда существовала сгинувшая и канувшая в небытие цивилизация. Заделывая, вновь вскрывая, закатывая под асфальт, опять орудуя пневматическими молотками… И из этого намеренно продленного репортажа с места события, снятого камерой прямо из квартиры режиссера в разное время суток и в различную сезонную пору, возникает неожиданный эффект художественного обобщения постоянно творящегося перед нашими глазами житейского абсурда. Что и заставляет воспринимать заурядную уличную историю как своеобразную «экзистенциальную сатиру». Мысли о тщете бытия и иллюзорности человеческих стремлений хоть как-то постичь смысл Божественного Провидения вдруг приобретают в отечественном преломлении характер «философского пофигизма» и неистребимого «совкового релятивизма». И чего ради, дескать, суетиться в этой жизни, если она изначально похожа на «сбывшегося Кафку»?

Мы безмерно ценим режиссерскую мысль Виктора Косаковского уже хотя бы потому, что она полноценно лукава. А истинное практикующее лукавство — это особый дар. Косаковский обладает естественной, как бы физиологической способностью переиначивать смыслы, предлагаемые объектами. Объекты могут быть любыми — предметы, растения, воздух, дождь, снег, слякоть, лампочки, химические реакции — и люди, вдруг по наитию зашедшие на огонек. В «Тише!» Косаковский трактует экстерьер питерской улицы как сценическую площадку, сложно и продуманно организованную — со спецэффектами, движущейся плоскостью сцены и прочим. Режиссерский взгляд, передавая жесткость ракурсам камеры, ловко отсекает лишнее и добавляет нужное. Наше изначально заявленное преклонение перед внятностью мышления автора дает нам возможность — с позиции праздного наблюдателя — заметить, что мы, конечно, чувствуем железную руку на горле видимой спонтанности. И поскольку всякое насилие, с нашей точки зрения, не должно оставаться (хотя бы) незамеченным, то мы вправе выступить как пацифисты. Только что это нам даст?

Самое странное, что название фильма — результат ослышки. В финале этой напряженно-усыпительной истории из подъезда напротив выбирается старуха, шаркает к перекрестку и зовет собаку по кличке Тиша. Один раз можно даже расслышать «Тишенька». Так что экзистенциально окрашенный пуант, мольба о тишине в мире лязга и грохота — это, скажем так, художественный вымысел. Но ни красоты концепции, ни тем более магнетизма запечатленного цикла это не отменяет. Дыра в асфальте одна и задает ритм жизни сонного петербургского перекрестка с его приставучими бабками, помятыми мужиками, увядшими тетками и пьяными в лужах. Пар пошел — взломали — ковырнули — закатали — провалилось — переглянулись — откачали — закатали, и по новой. День — ночь, лето — зима, дождь — снег. Бинарные оппозиции, круг земной, глубокий смысл. Пошлый иностранец сменил бы трубы, заизолировал стыки, засыпал послойно яму, наложил сетку на щебень и заасфальтировал при сухой погоде. А так еще распахиваются бездны, еще бродит под спудом тайна. И главное — камера в окне превращается в изысканный прием.

Этот фильм далеко не единственный, в котором автор и его камера наблюдают из окна за тем, что происходит на улице. Если прием не нов, автору остается только концепция, которая бы отличила его индивидуальный взгляд из его собственного окна от других окон и других взглядов. Об этом фильме слышала много хорошего, смотрела внимательно и не один раз, но ни концепции, ни чего-то принципиального нового не увидела. Извините.

Картина Косаковского довольно забавна по замыслу. И сделана с позиции твердого соблюдения тех форм ограничений, которые взял на себя режиссер. Что касается собственно содержания, связанного с состоянием городского хозяйства, — в ней мало оригинального. Но недостаточная оригинальность с лихвой компенсируется финальным сюрпризом, объясняющим название фильма.

Казалось бы, автор последовательно устраняется из наблюдаемой реальности и не может в нее вмешаться. Как бы не так! Он делает с уже отснятым материалом что хочет. Да и сама «история» тоже может быть трактована как угодно. Исходная сюжетная ситуация фильма «Тише!» впрямую взята из раннего фильма Кшиштофа Кесьлевского «Кинолюбитель», где жена героя меланхолически наблюдает из окна за тем, как рабочие чинят асфальт, и говорит: «Ну, вот, чинят, потом снова вскроют…» Герой Ежи Штура, постигающий кинематографическую премудрость на личном, то есть сугубо эмпирическом опыте, — сразу хочет спуститься вниз, поставить камеру вровень с «объектом» и зафиксировать реальность, но жена с той же интонацией советует снять сцену из окна. После чего герой приходит в восторг и говорит: сейчас, только штатив принесу, и — уже в полном восторге от сделанного им открытия: «Мы тут документальное кино снимаем!» Так что эмпирика, наблюдаемая Косаковским из своего окна тут как минимум второго порядка. Сам режиссер, правда, говорит, что экранизировал рассказ Гофмана «Угловое окно». Не суть важно. В данном случае Косаковского делает демиургом буквальное «устранение» автора из наблюдаемой реальности. Возможно ли «неавторское» документальное кино? Этот эксперимент длительностью час восемнадцать подтверждает: невозможно.

Что бы ни сделал автор фильма «Беловы», мне это не только интересно, но и очень важно. Даже его неудача для меня важна, как для профессионала и профессионального зрителя. Позволю себе повторить вопрос, который я задал Виктору после просмотра фильма. Почему молодой, здоровый, активный художник выбирает для документальной картины такую высокую степень самоограничения и снимает из окна собственного дома? И так как разговор был в дружеской, приватной обстановке, то я позволил себе пошутить: мол, если бы этот фильм сделал художник-инвалид, это была бы величайшая картина и величайший художественный подвиг. Моя позиция, тем не менее, не отменяет того факта, что в нашем поколении я считаю Косаковского самым ярким художником.

Абсолютный шедевр. Сколько «Тише!» ни смотри — замечаешь что-то новое. Каждому россиянину на dvd-диске в подарок! Еженедельный показ на центральных телеканалах в разное время! Здесь синтез несовместимого — «Окно во двор», «История одного преступления» и «Дом, в котором я живу». Мгновенная смена интонаций: от драмы до комедии; от физиологического очерка до социального гротеска и очистительного анекдота. Горькое со сладким. Соленое мороженое. Визуальный парадокс. Результат — сильное эмоциональное воздействие. И скромное отражение автора в оконном стекле — как безмолвное приветствие от создателя.

«Тише!» — реализация метафоры «окно в мир», настолько же программная, насколько смещающая смысл этого расхожего понятия. Классический концепт подразумевает минимальную подвижность зрителя и максимальную подвижность точки съемки: зритель сидит в кресле, а перед ним в прямоугольнике экрана проходит мир. На этот раз точка съемки почти так же недвижна, как зритель. Не случайно эмблемой студии Косаковского является первая в мире фотография, выполненная Жозефом Ньепсом в 1827 г. и называющаяся — sic — «Вид из моего кабинета». Косаковский предъявляет определенную авторскую позицию: «Можно снимать кино, не сходя с места, если снимающий умеет мыслить образами». Это «не сходя с места» — вызов идеологии внешнего движения документалиста. Вот Дзига Вертов, покрывающий из конца в конец шестую часть суши. Вот Улдис Браун, пытающийся охватить десятком камер жизнь 235 миллионов человек. Вот Михаил Ромм, монтирующий и переосмысляющий в соответствии со своим замыслом чужую хронику, снятую в разных странах. А вот Виктор Косаковский, глазеющий в собственное окно на заурядную питерскую улицу. Фокус в том, что этот зевака — художник кино, чье зрение так преображает банальнейший вид, что он иногда приобретает космические черты. Автор появляется здесь в единственном кадре, где нарушается конвенция прозрачности окна: стекло темнеет, чтобы подарить нам отражение лица, на которое как бы двойной экспозицией накладывается виденный нами внешний мир.

«Тише!» логичнее было бы проводить по ведомству видеоарта. Это скорее опыт, лабораторная работа, нежели кино: вместо рамки кадра — рама окна, вместо нарратива — привычка глазеть на улицу. И все же у режиссера Виктора Косаковского на монтажном столе сложилась полноценная история с национальным лейтмотивом про дураков и дороги и цитатами из немого кино. А финальный выход бабушки — получился настолько эмоционально мощным, что об искусственности затеи фильма как-то забываешь.

В фильме «Тише!», может быть, не стоило использовать ускоренный показ некоторых эпизодов, который хотя и вызывает смех, но вы-глядит намеренным приемом, педалирующим эмоцию и разрушающим выстроенное к тому моменту пространство.

Я никогда не видел такого удивительного и напряженного перехода тополиного пуха через проезжую часть. Он сначала подкатывается к дороге, останавливается на тротуаре, а потом начинает аккуратно ее переходить. В этот момент звучит сигнал проезжающей машины — и тополиный пух испуганно останавливается. Мы слышим, как машина проезжает мимо, — и только тогда он продолжает и заканчивает свой путь. Виктор Косаковский умеет организовать любое событие как очень сильный эмоциональный образ.

GOETHE FILM
Косаковский
Шоушенк
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2019 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»