18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Мирная жизнь

Милый фильм. Смешно, как все купились на бесхитростную провокацию и видят его фильмом о войне, чеченцах или о русской провинции. Я увидел «Мирную жизнь» как фильм больше о животных, чем о людях. Животные там удивительно работают. В том числе и в людях. А война — какая к черту война. Это только частность.

Сакраментальный вопрос «наливать или не наливать?» до сих пор остается одним из главных критериев в оценке того или иного постсоветского документального фильма. Конечно, спаивать героев нехорошо. Более того — подло, если они впадают в скотское состояние, несут околесицу, а режиссер показывает их только в таком неприглядном виде и только ради этого. Но что, если пьяный или выпивший герой произносит то, что думает на самом деле, а на трезвую голову никогда в камеру не скажет (или не скажет так внятно)? Я почему-то уверен, что с водкой русские герои фильма (да и чеченец Апти тоже) были хорошо знакомы и до появления в их жизни Костомарова с Каттином. Уверен и в том, что перед видеокамерой герои вели себя практически так же, как и без нее. И в том, что внятно, последовательно высказаться без водки они не могут. Ну, а если авторы «Мирной жизни» и согрешили во время съемок, то отвечать за это они будут точно не перед нами. Да, они создали своего рода «крепленый» продукт, подлив в него водки. Так быстрее, хотя действительно получается грубее и хуже вина, настоявшегося естественным образом. Только давайте спросим друг друга, положа руку на сердце: кому такой фильм и такая правда могли бы понадобиться, скажем, через пять лет? И кто бы его снял?

Первый фильм о чеченцах времен чеченской войны, который не стыдно смотреть, снят самым простым методом видеонаблюдения с самой простой гуманитарной позиции — «не навреди». Отец и сын, бежавшие в глухую деревеньку средней полосы, в первую очередь — просто люди, то есть между ними и камерой существует взаимное доверие. В отце, сыне и камере будут заметны лишь самые выразительные детали, а речь «по доверенности» идет совершенно о другом. На двух мирных чеченцев нанизаны наши не-счастные коровы, тонущие по рога в неразгребаемой жиже навоза, наши танцульки в «клубу» под музыку из загробного мира, пьянки с членовредительством, доведенные до лютой ненависти. Фильм снят о латентной «русско-советской» гражданской войне, длящейся вот уж скоро век и навязываемой нами всем, кто под руку попадется. Просто снят он из «мирной жизни» любого, кто способен воспитать ребенка, застеклить окно осколками, соорудить кипятильник из лезвия и раз- грести навоз.

Хороший этюд, но до цельного художественного высказывания он не дотянул. Возможно, причина — в сбитом ритме между первой и второй половинами картины. Но в любом случае это важный документ гражданского со- стояния и сердечной ксенофобии мирных жителей русской деревни.

Без громких разоблачений или шокирующих сцен, эта картина по силе впечатления не уступает самым горячим репортажам из самых горячих точек. Султан и Апти — чеченские беженцы, влачащие нищенское и бесправное существование в одном из русских колхозов. За работу им не платят, а вечерами они выслушивают пьяные угрозы соседей. Апти, у которого на войне убили мать, безуспешно пытается спорить («Это сейчас такая политика, что ты русский, а я чеченец»), а бескровные губы Султана, потерявшего жену и дом, плотно сжаты. И это молчание — важнейшее достижение картины. По-настоящему им проникаешься, когда Апти собирается в истерическом срыве вскрыть себе вены, а на вопрос собутыльника, отнявшего нож: «Ну чё ты плачешь?» — сквозь рыдания тихо отвечает: «Не знаю». Показ «Мирной жизни» по федеральному ТВ сделал бы для нашей мирной жизни больше, чем все бодрые сводки из кадыровской Ичкерии, вместе взятые.

Ловцы удачной секунды, берущие не силой, а выносливостью, папарацци, ради пары живых сцен отлежавшие себе бока в коровнике. Хороших отзывов заслуживают только за усидчивость.

Признаться, увидев титры: «С 11 декабря 1994 года в Чечне идет война», я испугался: ожидал увидеть нечто вроде сборника стихов на чеченскую тему «Время Ч», где авторы в лучшем случае неумело будут переводить нравственность и политику на язык поэзии. Поэт может имеет право быть неумным человеком, а режиссер — нет. Режиссер «Мирной жизни» строго, почти сухо рассказал о чужом горе. Он понял: для того чтобы чужая трагедия стала нашей, зрительской, нужны непростые средства, скрытые под простой оболочкой. Здесь вроде никто не живет трагично. Живут как живется. Но почему так страшно становится, когда старик делает из бритвы, проволоки и спичек кипятильник, погружает его в банку с водой, вставляет проводки в розетку, и начинается бурление, перемежаемое подводными искрами (крупный план)? Почему бросает в дрожь от того, как в тускло-красном клубном зале танцуют две женщины? О чем говорят глаза старика, молча смотрящего в камеру? Почему так радостно, когда старик режет стекло для окна в коровнике? Или когда пьяный мужик пытается приручить собаку? Почти физически ощущаешь ритм повествования, разделенного титрами на равные блоки: даже в этом сказывается сдержанность фильма. Лишь в последнем эпизоде, когда мы узнаем, что и старик-чеченец, и солдат уехали в Чечню, боль прорывается сквозь ткань фильма: молодой чеченец плачет, скорчившись, сцепив пальцы на затылке — иероглиф страдания наподобие сидуровских скульптур. Он достает ножик, и его русскому собутыльнику еле удается его выпросить: «Завтра отдам». Надежда такая же осторожная, как и печаль. В этом — благородство фильма.

Точное кино и в выборе темы, и в ее реализации. Точное — ритмически, интонационно, душевно; точно — попадающее в цель. В эту историю про плохих русских и хороших чеченцев (ужасно пошлое определение, но от него никуда не деться) веришь от первого до последнего слова. Режиссеры идеально чувствуют ту грань, ту степень близости, которую зрителям хотелось бы достигнуть с героями в каждом конкретном эпизоде (сцене, главе). Им удается держаться на этой тонкой грани почти весь фильм. Очень режиссерски спокойный (что правильно, на мой взгляд) и очень грустный фильм.

По своей манере фильм Костомарова и Каттина — вроде бы дотошное и беспристрастное кинонаблюдение за реальностью. Однако принцип невмешательства в происходящее, даже когда оно приобретает криминальный оборот, производит, как это ни странно, обратный эффект. И создает (по всей видимости, ложное) впечатление инсценированности событий — или хотя бы их спровоцированности. Естественность поведения пожилого чеченца Султана, пытающегося прижиться на новом месте, зримо контрастирует и с преувеличенной взвинченностью реакций его сына Апти, и с какими-то «киношными» разборками деревенских парней.

«Мирную жизнь» смотришь не отрываясь. И хотя в фильме показаны достаточно горькие и страшные вещи, воспоминания от него остаются светлые. Может быть, причиной — терпеливый старик с таким благородным лицом? Есть еще провокационная история со съемками несостоявшегося самоубийства? Тут, правда, встает вопрос: а что бы делали авторы, если бы самоубийство состоялось? Продолжили бы снимать или бросили камеру? У меня нет определенного ответа.

К «Мирной жизни» у меня такие же претензии, как и к фильму «Мамочки». Что в России хаос, пьянство и тяжело жить, мне известно. Публике на международных фестивалях, вероятно, известно меньше — вот пусть она это и смотрит. Взять полуразрушенного алкоголем человека и записать его на DV — дело несложное. Где же новая информация?

Это даже не о том, как чеченских беженцев прибивает к русским деревням, а о поисках языка описания. О том, как показать жизнь, в которой крыша коровника обваливается страшнее, чем на войне, грязь в углах копится годами, а пацаны на танцах в клубе даже не заходят в зал — трут, курят и машутся под дверью с надписью «Не курить». И все пьяные. Даже Апти, сын Султана, хотя мусульманам нельзя. Но Аллах далеко от деревни — о ней и Бог давно позабыл. Здесь никто не говорит в камеру, потому что ее как бы нет. Даже если бы действие происходило на площадке под операторским краном, навряд ли кто-то повел бы себя иначе. Сквозь эту темноту не про-бьется ни один софит. Глушат злую водку, орут что-то про дух, который крепче здоровья, собираются воевать — кто за что. В Чечню уедут старый Султан и Толик. Один на родину, другой за родину. Это все еще так называется. Останется Апти — одуреет от водки. Вот и все. И никто не скажет: «Зато у нас закаты красивые». Система сдержек и противовесов больше не работает. В глаза смотреть!

Что-то в этой «жизни» достоверно и подлинно. Может быть — то, что она выключена из другой жизни, в которой живем мы. В этой «жизни» иное течение времени. Там время медленное, и вещи имеют иные очертания, иные контуры, иную плотность. Там возможна скорбь, и возможен плач.

Двое чеченских беженцев, отец и сын, которые строят в сельской глуши коровник, — оправдавшая себя заявка на фестивальный успех. Правда, натура внесла неминуемые поправки: деревенская ксенофобия вышла, в общем-то, беззлобной и где-то даже интуитивно понятной. Конечно, асоциальность россий-ского художественного кино искупается именно подобной — злой и честной — документалистикой. Но мне — пусть это и малодушие — милее все же предыдущая работа Костомарова и Каттина «Трансформатор»: с анекдотическим сюжетом и фольклорной матерщиной.

Беспросветная история. Война и мир. Дом вроде бы не разрушен, и коровник тоже, но выглядит все каким-то обстрелянным, брошенным, невосстановимым. И коровы вроде живые, но какие-то безнадежные. Ни мира, ни войны. Но душа неуклонно движется к гибели. Все уничтожено и вытравлено. Очень страшная картина, снятая подчас совсем уж из-под полы. Запоминается фигурой сидящего, корчащегося на стуле человека. Еще человека. Но уже «несовместимого с жизнью».

Начало фильма «Мирная жизнь» таково — коровы по щиколотку в жидком навозе. Долго. Сколько? Не знаю. Вечность. Полминуты длится эта вечность или три минуты — для вечности все равно. Для меня — невыносимо. И не в навозе дело. Вот лицо старика — хорошее лицо, я посмотрела и оценила, подумала о старике. Сколько еще времени и зачем вы будете держать его лицо перед моими глазами и с какой целью? Можно мне уже идти и заняться своими делами? Общая черта многих современных документальных фильмов — нежелание или неспособность соотнести «реально»-экранное время с реально-“жизненным”. «Мирная жизнь» злоупотребляет длинными планами до такой степени, что я не смогла досмотреть ее до конца, прекратила насилие и выключила экран.

Есть «тонкая красная линия», которую, мне кажется, нельзя переступать. Не могу я принять хладнокровную съемку попытки суицида. Текст «мы не видели, мы спали, а камера была включена» — жалкий лепет оправданья. Ради «сильного» эпизода можно позволить пьяному человеку тыкать себя ножом в живот. «Но ведь он не зарезал себя!» Здорово, конечно. Но в тот момент никто не знал, что произойдет дальше! И зритель переживает всякий раз этот момент здесь и сейчас и поставлен авторами в позицию хладнокровного наблюдателя. Жестокость? Да. По отношению к себе? Нет, по отношению к другим. И все это лишь одна пена у рта, поскольку фильм, являясь представлением авторов о жизни, мало что добавляет к ней, предъявляя нарастающую истерику по поводу. Безжалостный, истеричный инфантилизм. Ему как раз свойственна подобная безответственность.

Чаплин
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2019 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»