18+

Четыре журнала в год

Подписка!
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Легенды Серебряного века

Серебряный век — время тонкое и сложное. Про него есть одна удачная картина. Это «Остров мертвых» Олега Ковалова. Там пошлость эпохи вскрыта с чрезвычайной наглядностью. Да, конечно, прекрасное время, бурное время, интересное, очень насыщенное искусством… но при всем том — прежде всего масскультовое и страшно глупое. Поэтому Серебряным веком интересуются, как правило, пошлые люди. И когда берутся снимать о нем картину, то можно с абсолютной точностью предсказать, что у автора есть девяносто шансов из ста сморозить пошлость и глупость. Вообще, культуртрегерское кино очень часто быстро сползает в научпоп, причем в научпоп пошлый. Очевидно же, что не только трудно и бессмысленно делать документальное кино о поэзии. Любая попытка имитировать духовную реальность Серебряного века на экране в художественном кино по определению обречена на провал.

Максимилиану Волошину повезло больше других. Он — любимый стихотворец Андрея Осипова, и дело обошлось имитацией памяти о Коктебельской коммуне через скрипы и шорохи, и закадровые речи с постоянным намеком на Великую Тайну. Изящная ретро-виньетка — расчет с Серебряным веком, что называется, «малой кровью». Далее об Андрее Белом и Марине Цветаевой режиссер судит по себе и без любви. Один у него — всемирный городской сумасшедший, другая — сорвавшаяся с цепи злобная самка. Несколько фактов биографии Белого, отобранных за причудливость, — совершенно случайный повод для чужих впечатлений о революционной эпохе, проиллюстрированных монтажом столь же чужих немых фильмов. Заварив такую кашу, можно и без поэта ее хлебать, и никогда ее не расхлебать. В «Страстях по Марине» между фотографиями и хроникой вообще возникают игровые «психологиче- ские» фрагменты, хотя в самом характере Цветаевой остались лишь признаки смачной сенсации. Поэзия тем самым уравнена с версификацией, лирика — со случайными связями. Желтизна наплывает на людей так же, как в СССР на них наплывала стерильность. Режиссер не имеет понятия о «цельной натуре», неделимом единстве сложной поэтической личности, не говоря уж о том, что эта личность — не его собственность. Поэты-то все, между прочим, за каждый жест расплатились. Но раз ненависть к интеллигентным людям стала сегодня социальной установкой, Осипов, сведя все тонкие материи к сексу, сумасшествию и шумам, выступил вполне в духе времени.

По РТР и Первому каналу вечерами идут документальные фильмы, выстроенные по единому телеобразцу: иногда просто интересные, иногда талантливые, а иногда и выдающиеся. Но жизнь у них коротка, что у твоих бабочек. Пройдут, наберут рейтинг, и до свидания. Ни на какие фестивали они не попадут, никакие призы им не суждены, и «сказок о них не напишут, и песен о них не споют». А можно делать абсолютно то же, но на пленке и в течение года. Долго и мучительно, подбирая кадрик к кадрику. Имея за плечами уже ряд призов за точно такие же произведения и международную славу. Все о тебе знают, все от тебя нового фильма ждут. И получается, собственно, то же самое, что и у телевизионщиков — только немного хуже, ибо претендует не на информативность, а на художественность. И потому лезут в кадр пустые дома и развевающиеся занавески; врываются закадровые голоса плохих артистов, имитирующих диалоги героев со знакомыми и домочадцами… А убери эту «художественность» — останется поверхностный рассказ о знаменитом человеке, выполненный в лучших традициях научпопа 70-х из серии «ЖЗЛ». Не 2000-х! Ибо если снимать в сегодняшних традициях, то получится телефильм Первого канала! Оно, конечно, так и лучше было бы в сто раз, но мы же смотрим не прикладное произведение, которому никаких фестивальных наград не светит, а чисто художественное — а значит, в нем не должно быть клипового ритма, парадоксальной информации, неожиданных поворотов — это все попса убогая, а мы на фестивали ориентируемся. И ведь поедет, и ведь получит, и много слов хороших в свой адрес, и много наград приобретет. Что ж, ждем новых шедевров от режиссера Осипова. О ком там еще из великих поэтов не рассказано?

Странное дело: отбор материала и акцентировка напоминают глянцевый телевизионный проект, а воплощение оказывается неожиданно изысканным и прихотливым, слишком сложным для неподготовленного зрителя. Четыре любви на восемь частей, несколько пересекающихся сюжетных линий с нарушением биографической хронологии — впору и заплутать. Как ни странно, мало сказано о Белом-писателе: то ли это и так понятно, то ли просто авторам неинтересно. Другое дело — Белый как уникальный антропологический экземпляр, сновидец, пифия, придурковатый танцор над пропастью, весь на роковом изломе, ни мысли в простоте. Немудрено, что забыт роман «Петербург», из-за которого Белого превозносили как «нового Гоголя», не сказано ни слова о трилогии «Москва», а за всю литературную работу отдуваются несколько стихотворений. Зато всяким зловещим совпадениям и козням, которые мерещились впечатлительному герою на каждом шагу, уделяется большое внимание. Многое компенсирует семантический монтаж фрагментов немого кино, за которым стоит колоссальная просмотровая работа. Местами комично, местами мелодраматично, и в любом случае — остроумно.

Работа, к которой трудно отнестись однозначно. Оценка меняется в зависимости от настроения, приоритетов времени и кинематографического контекста. Если зритель чуток, умен, интеллектуален и расположен быть взыскательным, то, скорее всего, скажет, что «простота хуже воровства». Менее удобренное культурное поле, напротив, на руку этим фильмам, потому что при всей изначальной наивности отношения к материалу они все-таки имеют непосредственное отношение к истории и культуре. Да и пахнут не воровством, а искренней радостью первооткрывателя.

Стары как мир два способа рассказать о жизни поэта: сообщить его донжуанский список или прочитать стихи. Авторы этого фильма воспользовались первым способом. Я-то считаю, что он всегда проигрышный, даже в кино. В случае с Цветаевой, например, получилась история неврастенички начала века, очень хорошо осведомленной о своей неврастении и постоянно над ней рефлексирующей. О болезни знают и близкие, и знакомые, и охотно о ней рассказывают. Стихи же поэта Марины Цветаевой почти не звучат в фильме. А жалко, потому что закадровые голоса подобраны очень здорово. Если бы только они говорили стихами, то и слишком прямой, ползучий видеоряд (говорят о вокзале — показывают вокзал, говорят о пионах — показывают пионы и т. д.) не испортил бы дела. А так — загубили фильм.

В лирическом эссе Андрея Осипова Макс Волошин получился мягким, почти плюшевым. Абстрактный гуманист. Высокая культура в столкновении с жестокой действительностью. К этому же располагает и общая интонация фильма, в котором о революции и крымской резне говорится с легкой грустью, а о расстреле Гумилева и самоубийстве Цветаевой — со светлой печалью. Акварельная размытость, необязательность в фактах, произвольность в построении сюжета — как будто все не в фокусе. Что ж, автор имеет право на свой взгляд, тем более что герой дает достаточно оснований для такого портрета. Может быть, он даже этого и заслужил — и ровно настолько же перестал быть интересным. С Цветаевой хуже ровно настолько, насколько она как поэт сильнее Волошина. Закадровые читки не спасают, как и банальная метафорика опавших листьев и хлопающих дверей. Верхоглядство в сочетании с ложным глубокомыслием.

Картины цикла, на мой взгляд, неравноценны. Наиболее интересны первые две — про Волошина и про Белого: в них найден оригинальный подход к интерпретации судеб этих художников. Через конкретные обстоятельства каждой судьбы выявлено то, что может быть организовано в связное повествование — но не пересказ биографии. Крымский текст Волошина и перипетии личной судьбы Белого выстроены на экране принципиально по-разному. Но в каждом случае обоснован-но. Фильм про Цветаеву мне кажется более тривиальным и содержащим множество общих мест. Хотя в целом, безусловно, трилогия заслуживает самой высокой оценки.

Я не стану говорить, что фильмы Осипова — плохие. Как я не стану говорить, что полторы тысячи телевизионных документальных фильмов, снимаемых ежегодно в России, являются шедеврами. Но мне все сложнее находить разницу между массовым производством армии анонимов и своим коллегой Андреем Осиповым.

«Лики Серебряного века» — менее всего сериал, к которому можно было бы присоединять все новые и новые ленты о других поэтах того же периода. Это особое, уникальное в своем роде явление, где очень сложно соотнесены законы документального и научно-популярного кино. И общий замысел становится вполне понятным только после окончания ленты, трилогию эту завершающей. Для Осипова Серебряный век — уже не повод гордиться прошлым отечественной культуры в судьбоносный момент ее развития, но вопрос, обращенный к будущему современной России. Какой опыт передали поэты Серебряного века, кроме пророчеств о грядущем кошмаре века Двадцатого, сведенных за последнее десятилетие к возвышенной банальности масскульта (как раз в духе декадентских «бездн»)? Напоминая все трагиче-ские обстоятельства, связанные с советским давлением на каждого из поэтов, Осипов показывает: главным для них был личный, абсолютно индивидуальный ответ на ситуацию. Не были они ни героями, ни пророками, знавшими все наперед, — их прозрения рождались вследствие гигантского напряжения духовных сил. И если о давлении советской власти рассказано в фильмах трилогии, и обстоятельства жизни каждого поэта — предмет фабулы, элемент повествовательной конструкции лент, то давление «века масс», бросившего главный вызов поэтической индивидуальности, именно показано визуально. В максимально огрубленной формулировке магистральный сюжет таков: от слегка отстраненного повествования о Волошине, — через «киносеанс», иллюзию времени, которому противопоставлена гениальная интуиция Андрея Белого о времени без иллюзий, — к Марине Цветаевой, погруженной в самую темную глубину эпохи, единственное оправдание которой — поэзия.

Три фильма этой серии — хороший, плохой, никакой. В последнем фильме летают пушинки, колышутся шторы, может, еще дождь за окном — набор «поэтических» штампов — и еще — свеча, была ли там свеча? Уже не помню… Все так медленно и плавно. Сплошная декорация — дико-ratio…

Если судить по фильму «Страсти по Марине», режиссер Осипов мог бы пойти в телерекламисты. Кульминационные эпизоды, начинающие и завершающие ленту, сняты им в стиле российской пивной рекламы: без людей и животных в кадре, только панорамы движимости и недвижимости под закадровые голоса, музыку и прочие шумы. Между этими эпизодами — напористое, вполне рекламное изложение материала (уже с использованием старой кинохроники, фотографий, текстов). Материал фильма — трудная судьба Марины Цветаевой. Но рекламистом Андрей Осипов был бы неуспешным. Во-первых, реклама должна оставлять зрителю хотя бы ощущение свободы выбора. Во-вторых, видеоряд не должен быть так похож на фильмы Тарковского и при этом выглядеть столь пародийно: слишком мощные ветродуи ворошат в «Страстях» слишком много опавшей листвы. В-третьих, любая реклама действенна, лишь когда она динамична и лапидарна: «От Парижа до Находки… это лучшие колготки». Если ролик затянут, он не работает. В-четвертых, закадровые голоса (некоторые — чересчур хорошо знакомые народу по телесериалам), зачитывающие монтаж из стихов и мемуарных-эпистолярных цитат, отвратительно фальшивы. Полное ощущение, что народу впаривают что-то недоброкачественное. В-пятых, литературный материал плохо смонтирован, нередко провисает, а порой становится непонятным даже для осведомленной публики. Каждый ли зритель должен помнить, кого замечательная поэтесса называла «дружочком», кого — Анатолием, а кого — Райнером?.. В-шестых, использованные режиссером винтажные кинофрагменты слишком часто выглядят случайными. Единственное, пожалуй, исключение — эпизод из французского игрового фильма, в котором супруг Цветаевой запечатлен в образе арестанта. Из рекламного бизнеса за такие ошибки креативщиков выгоняют. Из кино, к сожалению, редко.

В Советском Союзе была сильная школа научно-популярного кино, вымирание которого весьма печально, но при нынешнем развитии телевидения не столь уж заметно. Андрей Осипов — хочет он того или нет — один из немногих, кто пытается возродить этот вид искусства. Безусловным достоинством его фильмов является внятность изложения истории: в каком году, кто, с кем, почему. Безусловным недостатком — невнятность концепции. Научпоп вполне может обойтись и без концепции, ибо служит просветительским целям. Осипов же то и дело взрывает спокойный повествовательный тон авторскими отступлениями, — а это уже обязывает с концепцией определиться. Ну, или как минимум с изобразительным решением. Это удалось в «Голосах»: виртуозно «обснятый» со всех возможных точек дом Максимилиана Волошина в Коктебеле и не до конца понятный, но впечатляющий лейтмотив: человек, ловящий орла на каменистом берегу. Зато в «Страстях по Марине» наблюдается полный изобразительный сумбур: случайно подобранная хроника, ни прямо, ни косвенно не отражающая «закадровые» события, и досъемки — интересные сами по себе, но плохо сочетающиеся с довоенной хроникой. Впрочем, главное, конечно, не в этом. Изложенная в фильме история взбалмошной, истеричной, жестокой и несчастной «бабенки» (извините, но лишь так можно назвать героиню) сама по себе довольно занятна. Но дело в том, что эта «бабенка» — Марина Цветаева. А она, как-никак, писала стихи… Некоторые из них даже звучат в картине, но кажутся такими же случайными и чужеродными, как и хроника. В то же время история с Черубиной де Габриак, составляющая первую половину «Голосов», — прекрасный образец старого доброго научпопа. Ей-богу, на сегодняшний день необходимость в таком кино стоит гораздо острее, чем в авторском.

Трилогия Андрея Осипова о поэтах Серебряного века — классический образец просветительского кино, основанного на известном материале. Образованный человек не найдет для себя в этих фильмах почти ничего такого, чего он бы не знал о жизни и творчестве Волошина, Белого или Цветаевой, зато с удовлетворением отметит собственную продвинутость. Остальные прослушают отлично иллюстрированную и толковую лекцию, совмещенную с театрализованным представлением, и узнают много нового. Сами по себе художественные средства, которыми пользуется автор фильма, традиционны, но нетрадиционно их применение. К примеру, в «Голосах» мы слышим давно умерших людей, когда-то живших на даче Максимилиана Волошина. Казалось бы, обычная игровая реконструкция, — но не совсем: воспроизводятся лишь голоса, а люди не появляются. И возникает атмосфера то ли спиритического сеанса, широко распространенного в то время в определенных кругах, то ли «дома с привидениями». А в «Охоте на ангела» рассказ об Андрее Белом иллюстрируется не обычными в такой ситуации хроникальными кадрами, а кадрами из игровых лент 1910-х годов. Разумеется, авторы понимают, что эмоциональный строй «мещанской драмы» отличен от душевного настроя представителей «высокого» художественного мира тех лет, но ведь несомненно и сходство, заставляющее усматривать в треугольнике Блок-Белый-Менделеева структуру отношений героев Гардина и Бауэра. Только ленивый не вспомнит в этой связи Пушкина, который ругал людей, низводящих гениев до своего уровня, и утверждал, что гений, даже когда он мал и мерзок, мал и мерзок не так, как вы, по-другому… Осипова и Агишева упрекали «по Пушкину» — прямым текстом за «снижение» высоких образов, а подспудно — за само уподобление страданий высоких душ треволнениям душ мелких. Но сравнения не запрещены — нужно лишь помнить, что они всегда прихрамывают.

Panahi
Subscribe2018
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»