18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Флэшбек

Абсолютно волюнтаристский коллаж о самом себе: отретушированные воспоминания, глубокомысленные комментарии, ветхозаветные ценности, либеральные ценности, неподдельная уверенность в собственном величии и органичная способность затеряться, как ежик в тумане. А на выходе — произведение сногсшибательное. Герц Франк на порядок веселей, богаче да и счастливее худосочных младшеньких, которые, конечно, никогда не рискнут предстать столь же наивными эклектиками.

Сбивчивый, путаный поток сознания, словно автор хочет успеть рассказать все случайному попутчику. О грехах своих, о достижениях… То всплакнет старик, то хвастаться вдруг начинает, а потом с безжалостностью, с маниакальностью какой-то выворачивает себя наизнанку — в прямом, причем, смысле (эпизод операции на сердце). Ощущения от этого «рассказа обо всем» — неоднозначные. Но сомнений в том, что это великое кино великого режиссера, — не возникает ни разу.

Ретроспектива Герца Франка, утрамбованная в неполных два часа экранного времени, сюжета не имеет и от этого кажется бесконечной. Самый длинный, точнее, почти остановившийся во времени фрагмент — крупный план Юриса Подниекса, 10 секунд, снятых Франком во время рижских беспорядков 1991 года. Растерянное лицо человека, на чьих глазах был только что убит шальной пулей оператор съемочной группы. Эти глаза моргают так медленно, что лицо кажется страшной маской, в которой Франк видит отражение чужой смерти и предвестие своей. Через год Подниекс погибнет, но свои десять секунд он проживет по воле Франка так же, как мальчик, которого они когда-то вместе сняли в зале детского театра — того, что стал старше на десять минут. В авторской исповеди Франка есть много чего еще — и роды без купюр, совсем как у Стена Брэкхеджа, и съемки внешне случайных объектов, как у Йонаса Мекаса. Переклички с американцами отчетливы и неожиданны на фоне подчер-кнуто морализаторского пафоса. Главное же здесь — пробежка по картотеке, инвентаризация биографии. Специально для тех, кто хорошо ее знает. То есть более всего — для себя.

Картина принадлежит к жанру personal films, получившему широкое распространение в документальном кино за последние лет двадцать. Эту документальную исповедь в духе «8 1/2» или «Зеркала», я к сожалению, никак не могу назвать удачей Герца Франка. В ней слишком много разнородного материала, который не соединяется в единое целое. Картину именуют «философской», но, увы, ее философия не выходит за рамки вполне тривиальных размышлений. В ней есть прекрасные эпизоды, и в основном это материалы советского периода. Видимо, сделать по-настоящему исповедальный фильм — непосильная задача для смертного.

Герц Франк около пяти лет мучился, пытаясь снять продолжение «Старше на десять минут». Cнимал своего героя, превратившегося из мальчика во взрослого мужчину. Из несостоявшегося фильма о выросшем мальчике родился другой, гениальный — о самом себе. Умер замысел одного фильма, и родилось нечто великолепное, восхитительное, фантастическое, умопомрачительное — «Флэшбэк». Так из несоединимости однополюсных магнитов рождаются поезда на магнитной подушке.

Кажется, что хотелось сказать так много, а места для высказывания было так мало. Поэтому и возникает ощущение распадающейся структуры. Словно один очень громкий звук вырывает меня из контекста — изображение разъятой плоти. Я не готов к этому, и потому опускаю глаза. Этот шок вытесняет все прочие впечатления от картины.

Название как бы современное, а по сути архаика невозможная. Но не невыносимая — вот что странно. Кажется, только в ностальгическом пароксизме можно увлечься лирической ворожбой Герца Франка, который перемешивает историю своих предков и 11 сентября, смерть жены и смерть перестроечной легенды Юриса Подниекса: свою собственную операцию на сердце и судьбу повзрослевшего героя из знаменитого фильма «Старше на десять минут». Каждый сюжет здесь самоценен, преподносится с глубокомысленной фундаментальностью, заставляющей жизненные глыбы потесниться под аккомпанемент несмолкающего авторского комментария: «Мы погружались в тайны души человеческой» или «Имеем ли мы право обнажать чужую жизнь?». Но, боже мой, сколько человеческого тепла и беспримерного живого присутствия в этом художественном безобразии по сравнению с совершенным аскетизмом формы «нового документализма» Расторгуева, Косаковского, Лозницы, Дворцевого. Они умудряются объективировать реальность с такой дьявольской энергией, которая незаметно растворяет в объективности сам объект — его дыхание похоже на быстро истлевающий влажный след на жестко экранирующем эмоции зеркале изображения.

Есть вещи, которые нельзя видеть. Не то что нельзя — они подлежат иному порядку, символическому, но не реальному. Подобно тому, как в православной традиции запрещено пластическое изображение Христа. Есть нечто, о чем можно рассказывать, но нельзя показывать. Герц Франк нарушает все правила, какие есть на свете. Он показывает то, что не подлежит показу. В каком-то смысле он переходит черту: если не в моральном, то в семиологическом смысле. И это очень мужественный поступок. Он сродни поступкам античных героев, восставших против судьбы. Он сродни чаяниям средневековых мистиков, пытавшихся проникнуть в тайны бытия. В фильме показаны роды, обрезание, операция на сердце и смерть. Само лицо смерти. В этом фильме заключены какие-то хтонические силы. Они выходят наружу путем какой-то тотальной демонстрации. И в наше неубедительное время в нем возникает невиданная убедительность.

Фильм оставляет противоречивое впечатление: искреннее восхищение чередуется с недоумением и даже с досадой, и эти чувства крепнут к концу явно затянутого фильма. Герц Франк, несомненно, настоящий мастер, его вполне можно назвать прирожденным кинодокументалистом. Использованные в «Флэшбэке» фрагменты более ранних фильмов и сегодня остаются уникальными виньетками художника, умеющего показать миру его неожиданную теневую сторону. Лицо мальчика, следящего за сказкой, хроника приближающейся смерти, запечатленная на лице женщины… Похоже, что кинокамера уже была встроена в восприятие Герца Франка еще до того, как он впервые взял в руки этот великий инструмент. Но очень уж раздражает то и дело проступающая мания величия, какая-то беспросветная зацикленность на себе. Конечно, любой художник отталкивается от собственного опыта, однако талант или то, что мы называем вкусом, позволяет выхватить и удержать общезначимое даже в самых личных обстоятельствах. Увы, не так в фильме «Флэшбэк»: даже два знаменитых нью-йоркских небоскреба «засветились»здесь словно бы для того, чтобы подчеркнуть прозорливость автора, снявшего их ранее… И как бы мы ни сочувствовали автору, его безбрежный эгоцентризм не может не раздражать.

«Флэшбэк» скучен своей пустой многозначительностью, «важными» вопросами типа «куда уходит детство?» или «отчего мы бываем жестоки?». Все это было уже тысячу раз, и торжественно-серьезное отношение автора к собственным банальностям непереносимо. Совершенно неинтересно смотреть на голого старого автора в клинике. Зная, что его снимают (по его же замыслу), он старательно удерживает на лице выражение благородства и осознания того, что достойно прожил жизнь. Нечестно, старичок.

Мне кажется, «Флэшбэк» невозможно оценивать. Он нарушает все писаные и неписаные правила и законы, он переступает границы. Поразительно видеть, как из хаоса личного материала рождается нечто неиндексируемое, несоразмерное. Герц Франк в свои восемьдесят лет совершил прорыв, который, я уверен, не под силу молодому режиссеру. По форме, по сюжету, по подходу это фильм будущего, невозможный и прекрасный.

«Флэшбэк» Герца Франка снят в немодном (он редко бывает модным) жанре исповеди. Любая смена кадров тут мыслится в категориях прощания и прощения. Будто извиняясь за то, что столько лет он снимал чужую жизнь, Франк обращает камеру «против себя», на себя. В этой ретроспекции он демонстрирует почти патологическое отождествление документалиста с камерой: отправив оператора снимать, возможно, свой последний день, свое собственное, разъятое на операционном столе тело, Франк делает самую точную оговорку в своем закадровом монологе, произнося: «Когда я снимал, я понял: Боже, что со мной проделали!».

Герц Франк — художник гуманистического склада, ощущающий свою связь с историей. Как позитивист он исходит из идеи познаваемости мира и, видимо, убежден, что душу можно обнаружить при вскрытии. Его орудие — камера, с которой он никогда не расстается и которую может направить даже на тех, кто умирает или готовится умереть. Но «Флэшбэк» сделан в тот жизненный час, когда близость смерти заставляет переосмыслить прежнюю иерархию ценностей. Во «Флэшбэке» Франк пересматривает старые фильмы, чтобы восстановить державшие их смыслы, но обнаруживает все ту же смерть, вереницу покойников. Он держится за прежние привычки, но теперь присутствие камеры на его собственной операции уже не способно ничего открыть. Она здесь нужна, скорее, чтобы отпугнуть подступившее к нему опустошение. Жить для Франка по-прежнему означает работать. Но камера оцепенела вместе с ним. И в этом итоговом фильме он вынужден признать, что жизнь приводит не к выводам, а только к совокупности вопросов. И ответов на них уже не предвидится.

Чаплин
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2019 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»