18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Бродвей. Черное море

Есть хорошие эпизоды, и есть эпизоды, в которых виден цинизм и дурной вкус автора. Как со всем этим быть? Никак. Просто не быть с этим.

Манский хорошо понимает, что такое настоящий гламур. Его обращение к пляжной фактуре не случайно. Ведь люди, которые сидят на пляже, во-первых, всегда уродливы и, во-вторых, всегда полагают, что они прекрасны. Это сочетание, как ни странно, главный ключ к гламуру. Что бы ни снимал Манский, он снимает именно так и именно затем. И «Частные хроники», и «Тату», и фильм о Путине. Не- спроста Манский стал кремлевским летописцем. Он четко видит страшную изнанку действительности, но умеет «огламурить» ее так, что будут довольны и правдолюбцы, и эстеты, и единоросы.

У Манского настоящий южный темперамент: вкус к изображению и интерес к чувственной, физиологической стороне жизни. Кажется, его интересует живая, вибрирующая визуальная плоть и ее запах. Неотличимый у Манского от запаха свободы: свободы девяностых, свободы плоти, избавившейся от зимней одежды. Народное тело вдруг сняло с себя все одежки и просто стало разлагаться на солнце, под пиво, музыку и шашлычок. Манский утверждает, что в основе каждой индивидуальности лежит безбрежное море абсолютно анонимного биовещества, к которому мы принадлежим. Все, что происходит в этом фильме, любое движение, — начинается не с сознания, а из каких-то других жизненных центров. Это необязательно желудок, пенис или вульва, это может быть что угодно. Но явно не голова.

Наснимав десятки, если не сотни пляжечасов в палаточном городке между Туапсе и Новороссийском и сжав отснятое до каких-то шестидесяти минут, Виталий Манский добился эффекта «большого искусства» в духе многочасовых эпопей Фредерика Уайзмена. И заодно исчерпал тему постсоветского курорта на десятилетия вперед. В своем манифесте «реального кино», появившемся два года спустя, Манский предаст анафеме сценарий и все остальные формы искусственного ограничения. Однако «Бродвей» не утонул в собственной фактуре именно благодаря осмысленному монтажу. Другое дело, что «сценарий» такого кино создается не до, а после завершения съемок.

Документальный и одновременно ирреальный «Бродвей» высвечивает время-пространство между реальным положением вещей и киноправдой, которая не имитирует обычное зрение. Это кино собирается из документальных фактов (жизни, которую застали врасплох), выцепленных сосредоточенным киноглазом режиссера и постановочных кадров пляжного фотографа.

Весь просмотр меня не оставляло ощущение затянутости большинства сцен: уже все понятно про персонажа, а он все «живет» на экране, с каждой секундой обессмысливая свою и мою жизнь. Если мыслью фильма было показать «бессмысленное людское копошение», то я на это отвечу: мысль эта лживая. Человек не копошится, а все же как-то живет свою собственную жизнь, даже если ее смысл от него скрыт. Ощущение бессмысленности и так настигает нас в любом человеческом потоке. Поэтому мне хотелось бы, чтобы фильм был по крайней мере на треть короче.

Фильм ужасов. Из жизни отдыхающих уродов. Двухчасовая энциклопедия российского блядства. Это первые реакции. Но потом начинает казаться, что фильм Манского — это такой русский «Вудсток». Режиссер, несомненно, обладает каким-то потрясающим, жестоким чувством юмора и удивительной способностью превратить в мразь даже то, что ею в принципе не является.

Помоечный хаос с гнусным налетом солнечного света, сероватой человеческой плоти, полупьяных голосов, из которых разобрать толком можно разве что ломающееся подростковое: «Какая жопа! Какие сиськи!». И еще немножко рэпа. Иногда наступает ночь с таким же омерзительным тусклым пламенем костра и неуклюжими танцами толстых мужиков в шортах и стареющих теток. Самые яркие эпизоды — сцена, в которой обезьяна насилует собаку, и рассматривание в подзорную трубу нудистского пляжа. «Грешить бесстыдно, беспробудно, счет потерять ночам и дням…» Этот адский хаос, видимо, так и задуман режиссером. Режиссер считает, что если снимать все подряд намеренно с эффектом плохой видеокамеры (может, камера и пленка были превосходные), записывать звук «как есть», без премудростей накладывая его на изображение, — то получится как в жизни. Ан нет, не получится.

Здесь средствами кинодокументалистики воссоздается расцвеченный завораживающий мир черноморского курорта, сразу же пробуждающий в памяти ассоциативный ряд — от Кустурицы до Гарсиа Маркеса. Колоритные детали, неожиданные подробности, умелый, дозированный выбор того, что само так и просится в кинокамеру, — таков вполне самодостаточный видеоряд «Бродвея». Но им дело не ограничивается. Режиссеру удалось точно и внятно передать некое смутное ощущение «советского пляжного отдыха». Воспоминания, оставшиеся в нас и время от времени всплывающие изнутри, рисуют странную томно-сладостную картину, где мы так нравимся себе, где и небо, и море, и солнце словно бы расстилаются перед нами… Но выверенный взгляд Виталия Манского свидетельствует: это всего лишь морок, тяжелый обман зрения. Мы извне видим самих себя, собственные прообразы — и понимаем не только то, что «все сие отвратительно весьма», но и то, что так было и изначально, что мы когда-то поддались наваждению. Теперь же пора его стряхнуть. Разве не в этом важнейшая задача документального кино — стряхивать наваждение?

В предыдущем фильме «Частные хроники. Монолог» режиссер Виталий Манский талан-тливо и не без остроумия обнаруживал обобщающий смысл, содержащийся порой в бестолковых и снятых ради хохмы любительских кинопленках частного и даже интимного характера. Здесь же частное и индивидуальное не только не становится значимым или хотя бы типизированным, но оказывается еще более обособленным и даже странным, анекдотичным. Наблюдение за разнообразными проявлениями человеческой натуры превращается в своеобразный аналог кинематографической кунсткамеры или паноптикума, где люди представлены как курьезные, а иногда и шокирующие экспонаты.

Фильм отлично сделан, толково выстроен, как по линеечке расчерчен — от первого кадра до последнего. Внутренняя сложная система балансиров и противовесов, в которой каждый элемент связан сразу с несколькими; герои взаимодействуют, сюжетные линии пересекаются, подвижная точка зрения не дает расслабиться. И вся эта прекрасность находится в полном противоречии с собственно объектом изображения. Дикий поселок, облепивший лоточно-палаточный «Бродвей», сам себя достоин. И «граждане отдыхающие» из разряда тех, для кого отпускная поездка на море есть неизбежная часть «нормальной» жизни, как салат «оливье» или запой в пятницу. И дикие, обленившиеся аборигены, равно брезгливые и брезгливость вызывающие. И главные герои: пляжный фотограф, шашлычник, фокусник, владелец аттракциона — т. е. сфера обслуживания. С точки зрения нормальной этики (а абсолютно нормальные эстетика и поэтика фильма не предполагают перверсий) — паразиты, вроде блох. Есть что-то нездоровое в наблюдении за этим блошиным цирком. Но это уже выходит за пределы разговора о профессиональном мастерстве режиссера.

В этом фильме Виталий Манский выступил совсем не компаньоном Вертова. То, что он показывает, — не есть жизнь врасплох. Во-первых, она тщательно подготовлена самими снимающимися; одни в тяжких трудах выпестовали ее как вожделенное выпадение в «рай», другие в течение межсезонья ждали первых как благодетелей-кормильцев и теперь развернулись во всю мощь своих возможностей и дарований. Это праздничная и показная сторона жизни. Что не значит фальшивая, ибо предстает в ничем не защищенной обнаженности и, главное — уязвимости, открытости беспощадной слепой стихии. В названии фильма упакована связка ключей к тайне очарования фильма. Черное море — символ романтики и свободы, одновременно и знак той самой стихии, которая несет смертельную угрозу. Бродвей — отсылка к недосягаемой Америке, где они не будут никогда. И вместе с тем к главной городской улице, где дефилировала публика, еще не знавшая кодового словечка «гламур». А наше знание о грядущем потопе превращает «Бродвей» в остров мертвых; потому всех этих фриков и провинциальных красавиц, неопрятных толстяков и умельцев-самородков одинаково и ужасно жалко.

Презрение коренных жителей курортных областей к отдыхающим вполне передалось и Манскому: «Бродвей» — вполне себе hate-film о жлобах. Персонажи очевидно делятся на мерзкие досужие массы и трудящихся: пляжных фотографов, содержателей аттракционов, спасателей и т. п. Фильм длинноват — на экране проходят, кажется, двое суток. Так Манский набирает критическую массу наблюдений — в конце концов, много ли там событий, на пляже. Формально режиссер сохраняет нейтралитет и остерегается откровенной «чернухи». Но воображение легко дорисовывает не попавшее в кадр — запах гнилых корок, окурки и персиковые косточки, зарытые в серый песок, высохший кал в малейших кустах и за любой стеной. Черное море? Никогда!

Здесь есть свой Вергилий, ведущий камеру по кругам пляжного «ада», где людей то жарят на солнце, то заливают водой во время «вселенского потопа». «Вергилий» — пляжный фотограф с обезьянкой — выбран не случайно. Во-первых, люди перед пляжным фотоаппаратом всегда кого-то имитируют, то есть обезьянничают. Во-вторых, фотограф — еще и художник, формирующий специфическую эстетику пляжных фотографий. То есть — собрат и конкурент оператора фильма, который снимает тех же людей в иных состояниях и иных ракурсах. Жаль только, что торгует он только фотографиями, а не видеосъемками, эстетику которых можно было бы тут же на экране сопоставить с эстетикой самого Манского, предполагающей и оперативный захват «жизни врасплох», цепкое всматривание в человеческую природу и провоцирование реальности. Кстати, по профессиональному арсеналу «Бродвей. Черное море» и последовавший за ним «Дикий, дикий пляж. Жар нежных» Александра Расторгуева — две антологии приемов реального кино.

Черноморская натура со всем своим неистребимым, неизбывным ретро (вот он, истинный «парк советского периода»). Однако «Бродвей» рассыпается на десятки самодостаточных эпизодов. В результате больше думаешь не о том, что происходит на экране, а о том, сколько всего интересного вырезали во время монтажа.

«Бродвей» можно упрекать за его непоследовательность. Это фильм, в котором ни одна гайка не докручена до упора, и от этого вся конструкция пошатывается. Снимая на пленку сезонный отдых, Манский и сам подчинен его круговороту и временным границам. Неслучайно он не смог придумать финала и закончил фильм там же, где завершился сезон. Иногда Манский не удерживается от неловкого обличительного комментария в духе дедушки Крылова (идущие по пляжу солдаты монтируются с шагающей обезьяной). Но, в общем, он так и не решил, кто он тут есть: свидетель или обвинитель. Однако самое любопытное мелькает в самом начале фильма. Это растворенное в толпе отдыхающих то ли предощущение войны, то ли тоска по ней как по началу, способному упорядочить хаос, собрать ее центробежные силы в центростремительный кулак (я говорю о сцене, где поют «Батяню-комбата»). Но эта мысль (или ее призрак) быстро идет ко дну все в том же лягушатнике. Стендаль называл пейзажи без перспективы «блюдом шпината». Это определение годится и для фильма Манского.

ALIEN
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»