18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Что вы думаете о событиях вокруг Музея кино?

Это событие встраивается в целый ряд подобных ему. На наших глазах стремительно сокращается культурное поле. По какой формальной причине это происходит — в данном случае вопрос номер два. Если возможно уничтожить сегодня Музей кино — почему бы не найти причину, чтобы завтра точно так же уничтожить еще один музей, отыскав для этого достаточные юридические основания? Отдельные деятели культуры, конечно же, снова выразят свое негодование. Кто-то, может быть, даже приютит на время этот музей с его картинами, вазами, скульптурами… А через какое-то время экспонаты можно, например, начать сдавать в аренду на длительный срок состоятельным людям, которые смогут их хранить и достойно за ними ухаживать, следя за температурой воздуха и уровнем влажности… Нормально. Так в конце концов настанет очередь Эрмитажа… При полном равнодушии государства и очевидной беспомощности общественного мнения.

Впервые я попал в Музей кино лет 15 назад. Там работали (и работают) замечательные люди, энтузиасты своего дела. Там я смотрел многое из того, что нигде больше посмотреть не было возможности. Да я порой и не ведал о существовании тех сокровищ, которые мне открывали. Там же я показывал свои новые работы. На премьерном показе «Рождества», например, народ буквально «висел» на люстрах. Я пригласил Норштейна — его затерли в толпе, но он был доволен и только восхищался интересом людей к анимации… Музей кино — это не только хранилище, это живая жизнь, живой обмен прошлого с будущим, и обмен опытом с кинематографистами других стран в том числе. Возможность смотреть фильмы мастеров и говорить с ними. Уникальны люди, работающие в Музее. Уникальна его коллекция и его мероприятия. Если Музей прекратит свою работу, обеднеет и оскудеет кинокультура наша, и без того достаточно хилая. Извините за высокий стиль, никогда не употреблял подобных слов, но тут иначе и не скажешь. Я готов сделать все, что нужно, чтобы Музей был. Скажите только, что.

Самый великий фильм без шлейфа памяти об истории кинематографа — картинка, мелькнувшая за окном быстро мчащегося экспресса. Я помню советское время, когда Музея кино не было. И не было кинотеатра «Иллюзион» в высотке на Котельниках. Вот тогда можно было прочувствовать со всей остротой нехватку такого рода мест. Помню я и поездки по стране с лекциями и яуфами от БПСК. Что меня поражало более всего, так это жадность, с которой едва ли не в каждом заштатном городке молодые люди внимали рассказам о кино и разговорам «за историю кино». Едва ли не в каждом Тмутараканске был клуб любителей и знатоков кино, для которого приезд столичного киноведа (не кинозвезды) становился событием. Наконец, сбылась мечта довольно значительного числа «идиотов» во главе с самым преданным и истовым из них Наумом Клейманом, и в Киноцентре на Красной Пресне разместились залы Музея. Одно сознание того, что у нас, людей, связанных с кино, есть глубокий культурный тыл, грело душу.

Странно, что глава нашего кинематографического сообщества, который позиционирует себя как миссионера, спасителя и блюстителя, всего этого не чувствует и не понимает. Вместо того чтобы использовать свой творческий авторитет, значительный статусный ресурс и отстоять Музей в Киноцентре, господин Михалков выхлопотал возможность складировать его фонды на задворках столичной студии. Все это попросту нехорошо и неприлично. Ответственность за эту непристойность в данном случае должно разделить с председателем и само сообщество. «Каков поп, таков и приход». А можно и перевернуть эту формулу.

Необходимость Музея связана с необходимостью традиции как таковой. Если она не нужна — не нужен и Музей кино. Культурность города и культурность страны опознается по количеству музеев. Присутствие Музея кино в Москве до недавнего времени говорило об общем культурном уровне этого города, о его соответствии высоким европейским стандартам. Это во-первых. Есть еще одно «во-первых»: это сам Наум Клейман. Когда я писал свои сценарии, всегда думал о том, что если их не посмотрят зрители, то, может быть, их увидит и оценит Наум вместе с его публикой. Уничтожение Музея кино говорит об общем оскотинивании города и страны: мы снова опускаемся с двух ног на четвереньки.

Музей кино — место, где встречались Восток и Запад. Именно здесь я впервые увидел Марко Мюллера, Ульриха Грегора… Мы их не знали, зато они — знали нас, они отбирали наши картины на большие фестивали. Там все это и происходило. Не в стенах никчемного Союза кинематографистов — а у Наума, в Киноцентре. Там я впервые увидел Годара, который подарил Музею dolby-установку, и сказал: «Наум, вы — Наполеон в искусстве. Вы боретесь с такими вещами, с которыми я бы не смог бороться. И я у вас — сержант. Все, что я могу, — подарить вам свою амуницию». Там я познакомился со своими друзьями, со своими зрителями, со своими будущими соавторами и сотрудниками. Там я впервые почувствовал, что такое зрительный зал, который тебя понимает.

Известны названия: «Эрмитаж», «Русский музей», «Третьяковская галерея». В этом же ряду можно было бы поставить Музей кино. Если бы хватило образования у тех, от кого сегодня зависит жизнь Музея. Но, к сожалению, у нас в стране сегодня вообще нет нужды в мыслящих людях. Мы становимся обществом, которое не нуждается в развитии, а значит — в образовании. Мы теряем следующее поколение.

Музей кино был единственным местом, где человек мог получить правильное кинообразование. Потому что Музей кино создавали люди, обладающие энциклопедическими знаниями и глубоким пониманием кинематографа. Никакой ВГИК не мог нам дать того, что мы получили здесь. ВГИК — это общее образование, а Музей кино — это культура. Это система ценностей и эстетических критериев. Это понимание того, что такое хорошо и что такое плохо.

Без Музея кино не будет нового российского кино. Потому что кино не сочиняется в киноинститутах. Кинематограф создают кинолюбители. Которых создает Музей кино. Почти все молодые режиссеры, которые сегодня как-то заявили о себе, прошли школу Музея. Его гибель уничтожит следующее кинематографическое поколение.

Сейчас мы оказались в ситуации, когда в огромной стране и ее огромной столице нет ни одного зала, демонстрирующего кино как искусство. Зато есть огромное количество заведений, выживающих путем разного рода коммерческих компромиссов. Показательно, что закрытие Музея кино не вызвало вообще никакой реакции у власть предержащих. Мы живем по законам волчьего капитализма. Но необходимо понимать, что в развитых странах законы эти давно скорректированы. И не из абстрактных гуманистических соображений, а потому, что они неэффективны и более того — опасны для развития общества: они провоцируют его саморазрушение. Страна, которая уничтожает свою культуру, уничтожает саму себя. Она не имеет шансов выжить как государство, как конгломерат наций. Она погибает. Именно поэтому закрытие Музея кино — это катастрофа. Это верный симптом: у страны нет будущего. Никто не понимает, что если такой инцидент в принципе возможен, он неизбежно повторится — с другими научными и культурными институтами.

Я занимался вообще другим делом, заканчивал экономический институт, и в какой-то момент просто начал приходить в Музей кино. Один раз пошел, второй — и затянуло. Музей кино — место, где я впервые встретился с кино, место, благодаря которому я его полюбил. В этих залах я увидел французскую «новую волну», Бергмана, Куросаву, Антониони, Эйзенштейна, Рене Клера — и одновременно новое кино из Гонконга, европейскую анимацию, американских независимых… Фильмы, которые можно было увидеть только здесь, даже на ВСРК или во ВГИКе их не было. Мне кажется каким-то абсурдом, что такое место может быть закрыто. Сейчас, когда в кинотеатрах все больше показывают развлекательное кино, просто необходимо сохранить такой Дом, где живет настоящий кинематограф. Дом, в который приходят молодые люди, чтобы познакомиться с ним — не на видео, а на живой пленке.

Музей кино — место уникальное. В России больше негде смотреть киноклассику. Нет других таких залов, где в одно время и в одном месте собираются истинные ценители киноискусства. Это моя публика. Это публика, которая хочет смотреть настоящее кино — будь то полузабытые шедевры или современный арт-хаус. Поскольку я занимаюсь прокатом именно некоммерческого кино, для меня лично Музей кино важен еще и тем, что здесь я могу видеть свою целевую аудиторию. Первый фильм, который я привез в Россию — «Фейерверк» Такеши Китано, — не захотел брать ни один кинотеатр. Его взял Музей кино. И первая пресс-конференция моей дистрибьюторской фирмы, «Кино без границ», состоялась опять же в Музее кино. Синефилы знают, что наши новые фильмы прежде всего можно увидеть в залах Музея. Многим из них билет в кинотеатр не по карману. Потеря Музея будет наиболее ощутимой как раз для тех зрителей, кто понимает и любит кино. Увы, все это вполне в духе времени. Попса побеждает. Закрытие Музея будет нашим общим поражением.

Когда я окончательно переехала в Москву, я сняла комнату у алкоголиков. Поэтому старалась как можно позднее возвращаться домой. Все вечернее время, до поздней ночи, я проводила в Музее кино. Переходила из зала в зал и смотрела буквально все подряд. Там была удивительная атмосфера и много разнообразного народа, в том числе — совсем юного. Это был какой-то уголок Европы — внутри русского города. Для большинства туда приходящих он был необходим как воздух. А для меня это был еще и замечательный киноликбез, потому что, живя в Казани, я не имела возможности увидеть большинство классических фильмов. Кинематографу я училась в Музее кино — у меня нет другого профессионального кинообразования.

Музей Кино — это моя киношкола. «Теорию» здесь можно было приобрести в кассе, где продавалось множество брошюр: от заметок Брессона до мастер-класса Кеслевского. А «практика» была наглядной — на экране, в непосредственном контакте с фильмом. Эти маленькие кинозалы были для меня единственной возможностью видеть настоящее кино. Что такое в сущности Музей кино? Живой источник, сохраняющий традицию в своей целостности. Даже будучи дилетантом в области политики, отлично понимаю, что вопрос сохранения Музея кино — вопрос государственный. Трудно себе представить, чтобы такое случилось где-нибудь в Германии, во Франции или в Америке. Синематеки цивилизованных стран являются их национальным достоянием, сравнимым с музеями изобразительного искусства. Закрытие Музея кино сопоставимо с закрытием, скажем, Лувра или Эрмитажа. И это не преувеличение. Сохранить Музей кино — вопрос не только выживания нашей кинематографии. Это вопрос сохранения в нас чувства собственного достоинства.

Короткий ответ: очень печально и очень стыдно. Доказывать-то нечего, всем и так понятно, что Музей кино жизненно необходим не только кинематографистам, но и той части современной молодежи, которая впоследствии будет определять лицо нации. Если бы в стране был хотя бы десяток Музеев кино, можно было бы, наверное, поспорить о ценности именно этого. Но когда он один-единственный и его готовы уничтожить — это можно расценить только как очередной акт вандализма.

В тот самый вечер, когда происходил очередной митинг в защиту Музея кино, Наум Клейман был вовсе не на митинге: мы вдвоем в это же самое время вели проходившую в Музее дискуссию «О грамматике времени» с участием Александра Клюге. Один из отцов нового немецкого кино всерьез предлагал изменить финал «Анны Карениной», со знанием деталей и сути говорил о Чернобыле и Александре Лебеде, о судьбе Крыма и о постановке Вагнера в Ленинграде первого дня войны. Напрасно я боялся, что он не найдет достойных собеседников, способных ответить на этот интеллектуальный вызов. Аудитория Музея кино оказалась способна к публичному философствованию. А это совершенно особое искусство. Его пример я видел в аспирантуре, на лекциях Мераба Мамардашвили, и вот снова встретил — благодаря Александру Клюге, Борису Гройсу и неизвестным мне людям из публики. Они смело вступали в словесную дуэль. Возникло незабываемое ощущение игры в интеллектуальный пинг-понг. Для участников этой дискуссии не было лингвистических барьеров. Они могли, например, обсуждать тайный смысл немецких понятий, связанных со словом «нейбен», которое рифмуется с нашим «небом». Или оперировать чисто философскими абстрактными образами: «место в непосредственной близости к месту», бытийные «нейбен-эффекты». И я подумал, какой бедой было бы потерять такую аудиторию. Музей кино — это ведь не экспонаты, не залы, даже не фильмы, это прежде всего — люди.

В Музее на Красной Пресне я привык бывать, и это одна из тех привычек, с которыми очень трудно расставаться. Я очень уважаю Наума Клеймана и его сотрудников. Считаю, что они стойкие бойцы. Поддержать и сохранить Музей кино — обязанность кинематографического сообщества. Я представлял в Музее свои фильмы. Для меня было важно, что в зале всегда много молодежи. Здесь связь времен не распалась — в Музее я чувствую, чем живет и дышит новое поколение.

Я помню, как Музей кино создавался, как он формировался руками Наума Клеймана. Во времена моей молодости музеи были — например, музей при «Мосфильме». Но такого полного и всеохватывающего собрания, как сейчас у Наума, — не было у нас никогда. Его важность неоспорима для ценителя кино, но оно нужно и профессионалам. Мне как оператору Музей кино важен как одно из немногих мест, где можно посмотреть шедевры мирового кинематографа на большом экране. Сейчас упорно и напрасно распространяется мнение, что кино можно смотреть на DVD, и это равнозначно киносеансу. Но при домашнем просмотре исчезает эффект зрелищности, эффект присутствия, невозможно уловить нюансы. Для меня экран есть экран. Видеть хорошее кино на большом полотне — естественная потребность зрителя. Музей кино охраняет традицию показов фильмов на большом экране. Я, несмотря на свою занятость, бываю — хоть и редко — на музейных просмотрах. И я знаю людей, для которых Музей кино стал школой. Он дает шанс людям, не имеющим возможности профессионально изучать и заниматься кино, получить превосходное кинообразование. Его исчезновение — печальный, недостойный факт нашей действительности, за который всем нам должно быть стыдно.

Все это время Музей кино был настоящей Меккой для молодых кинематографистов. Когда мы учились, каждый день после лекций бежали к Клейману, смотрели там фильмы, слушали, обсуждали. Мы, конечно, были без денег, а студентов кинематографических вузов в Музей пускали бесплатно. Куда еще пойти начинающему кинематографисту? И где можно увидеть все — от Люмьеров и Дранкова до последних кинематографических новинок? В Музее всегда — лом, всегда — полные залы, всегда негде сесть, сидим на ступеньках. Не могу говорить, меня прямо пафос разбирает: я настолько этот дом люблю, что не могу о нем без пафоса. Чертовски обидно, что сейчас его разоружили…

Я начал ходить в Музей в 1987 года, став студентом Высших режиссерских курсов. А с Наумом Клейманом познакомился еще раньше. Он мой крестный отец в кино. Сам факт существования Музея дарил мне чувство радости и гордости — именно так, хотя, может быть, это и пафосно звучит. Я ходил туда как в храм. И ощущал сопричастность настоящему киноискусству. Анимацией там тогда заведовал Борис Павлов, которого я с тех пор считаю своим другом. Мои фильмы там показывались все и неоднократно. Тогда как в других местах, не считая кинофестивалей, они не показывались вообще. С самого начала я привык к той, совершенно особенной, публике. Для нее, наверное, и снимаю…

Музей кино был чуть ли не единственным местом, где можно было изучать и, главное, прочувствовать кино как искусство и часть культуры, а не как развлечение, бизнес или средство массовой коммуникации. В атмосфере Музея — атмосфере заинтересованности и благоговения — фильмы смотрелись по-другому. Хотя мне всегда не хватало там нормального дешевого кафе для общения. Или даже ночного клуба, чтобы люди после просмотров не расходились, а продолжали разговаривать. А вот теперь фильмы, снятые в далеком двадцатом веке, вообще больше негде будет увидеть. Вместе с Музеем исчезает и неизменное место встречи тех, кто интересуется подлинным киноискусством, с авторами и друг с другом.

К великому сожалению, в период моего становления как кинематографиста Музея кино еще не было. Завтра его может уже не быть. И это более чем печально. Потому что Музей кино на самом деле — никакой не музей. Это живой организм. Кино там не просто крутится, не просто двигается на экране — оно там оживает. Это мощнейший аккумулятор и генератор художественной энергии. Это рабочий кабинет. Это лаборатория.

Исчезновение Музея кино, конечно, бьет по кинематографии в целом. Потому что функционирование такого музея исключительно важно для страны, пытающейся вернуть себе статус кинематографической державы. Как известно, Голливуд очень большие деньги тратит на поиск идей — новых или хорошо забытых старых. И именно потому до сих пор является непревзойденным авторитетом в области зрительского кинематографа. Без идей кино не живет. А Музей кино — их сокровищница. Репертуар здесь много шире, чем программы кинопоказов во ВГИКе и на ВКСР. И потом — это очень важно — в Музей могут прийти все, кто этого хочет. Тут формируется совершенно особая публика — глубоко заинтересованная, с определенным интеллектуальным и кинематографическим багажом. Тут воспитываются вкусы, создается аудитория. Не будет этой публики, не будет и таких фильмов как, например, та же «Кукушка» Рогожкина. Потому что зрителям программы «Дом-2» эта картина даром не нужна. А ни один режиссер в мире не способен делать фильмы совсем ни для кого. Кинематограф, в конечном итоге, держится на зрителе. И зависит от уровня зрительской грамотности. Отсутствие Музея кино неизбежно снизит этот уровень.

В цивилизованных странах музеи не закрываются, а наоборот — создаются. Когда в Новом Орлеане гибнет Музей джаза, сердце сжимается, но ты понимаешь, что это стихийное бедствие, которому человек не в силах противостоять. Так вот, Новый Орлеан у нас везде. Особенно — в головах. Закрывается Музей кино. Этого не может быть! Не должно этому быть! Что ж, остается в очередной раз развести руками и посочувствовать стране, которая — в очередной раз — не хочет понимать, не хочет помнить. У которой всегда при себе свои родные грабли, на которые будем дружно наступать — пока головы окончательно не расшибем.

Для меня Музей кино — это Наум Клейман. Вообще-то я не фанат старого кино и не любитель клубных показов. Но я приходил к Клейману, который показывал нам фильмы, заставлял обращать на них внимание и заражал своей любовью к кино. Он сплотил вокруг себя многих из тех, с кем я сейчас работаю. Именно в Музее я познакомился, например, с Бахтиером Худойназаровым. Музей кино — это ведь не просто экспозиция и просмотровые залы. Это уникальная возможность общения. Это особый круг людей, это обсуждения фильмов, это атмосфера, без которой, как известно, невозможна жизнь. Жизнь на планете Кинематограф. Закрытие любого музея — трагедия. Но на месте исчезнувшего Музея кино будет зиять черная дыра, вытягивающая творческую энергию. А общаться будем ходить в рестораны.

Беда в том, что у нас нет достаточного количества информации. А в той информации, которой располагаем, не можем разобраться по причине своей юридической безграмотности. Только тогда очнемся, когда приедут грузовики и вывезут экспонаты Музея кино. Или когда придем в Киноцентр и не увидим афиш с его программами. Потому что до этого будем думать: «Ну, этого не может быть…» А вникать в имущественные споры нам всем как-то брезгливо.

И вот если уничтожение Музея кино все-таки произойдет, этот беспрецедентный акт варварства запятнает биографию не только тех, кто это совершил, но и тех, кто в очередной раз «не участвовал».

Когда Наум Клейман предложил мне сделать в Музее мою ретроспективу, я не задумываясь ответил «да». Меня и мои фильмы здесь принимали очень горячо. Были напряженные дискуссии после просмотров, которые впечатались в память. Я никогда не учился в киношколе и не верю в них. Будущие режиссеры должны смотреть кино на большом экране. Видео существует для того, чтобы пересматривать фильмы, а не затем, чтобы их открывать. Видео — это не настоящее переживание кино, только большой экран можно считать настоящим опытом. Синематеки, музеи кино необходимы для жизнеобеспечения национальной кинематографии. Если государство хочет гордиться своей кинематографией — оно обязано их поддерживать.

Музей кино на Пресне — прямой аналог великой французской синематеки.

В жизни каждого серьезного кинематографиста он сыграл неоценимую роль. Его исчезновение очень серьезно ударит по кинематографической мысли в России и, я бы даже сказал, в Европе. Я имел честь представлять свои картины музейной публике, воспитанной Наумом Клейманом и потому очень взыскательной. Для меня эти показы всегда были едва ли не самыми важными.

Музей — не фильмофонд. Он не столько собирает (хотя и собирает, конечно), сколько представляет собранное зрителям, профессионалам кино и просто интересующимся. Придумываются циклы, показ которых упреждается аналитическим вводом, и вот уже музейный зритель смотрит фильм в контексте, что абсолютно недоступно публике в кинотеатрах и по большей части телезрителям. Да им того и не надо. Публика в кинотеатрах и перед телевизором настроена на новое. Новизна в данном случае — это не только дата выпуска. Это крючок, знак качества, извините, бренд. А вот музейный завсегдатай приходит за вечным. И оттого музейный просмотровый зал превращается в свято место, в кастальский ключ, в сакральный локус. В истории случались коллективные обращения. Так было с «новой волной» (ее адепты, как известно, носили прозвище «музейные крысы»). Не слышно, чтобы Андрей Звягинцев удостоился какой-нибудь кликухи, но и его обращение из Савла в Павла произошло, если верить легенде, по той же схеме. Музей с его напряженной деятельностью полезен был бы везде и всегда, но сейчас он жизненно необходим. Еще и потому, что кино как искусство, можно считать, приказало долго жить. Оно избрало для себя сомнительный статус досугового продукта, отказавшись от огромного ресурса, какой прозрели и из какого черпали энергию кинематографисты в 50–60–70-е годы. У нынешнего кинематографа своей истории не будет. В лучшем случае его вспомнят культурологи — как фрагмент быта на переломе ХХ и ХХI веков. Потому-то в теневой полосе оказался сейчас самый славный из киномузеев мира, парижский. Потому же уничтожают московский. Что и говорить, альтернатива по нынешним временам смешная: показывать в четырех задрипанных залах старую киношку или, расширив пространство, соорудить на их месте роскошное фитнес-заведение. И то релакс, и это релакс. Только круче. Ну, что ж, релаксируйте, господа, релаксируйте.

Музей кино все эти годы был единственным местом, где можно было получить подлинное кинообразование. Здесь не просто показывали набор классических фильмов первого ряда, но предлагали продуманную систему, которая давала возможность усердному посетителю получить цельную картину мира кино — без пробелов и ненужных подробностей. Здесь я посмотрел ретроспективы европейских режиссеров — Вендерса, Годара, Фассбиндера. Здесь познакомился с кинематографом 20–30-х годов, программа которого была очень тонко подобрана. Для меня была очень важна сама широта выбора. Хочешь — смотри пропущенный когда-то шедевр давно минувших лет. А хочешь — какой-нибудь никому здесь неизвестный европейский арт-хаус. Но главное — Музей кино был для нас всех клубом. Люди, которые встречались здесь, становились «своими», даже если не были знакомы друг с другом. Это был первый культурный клуб, который сформировал компанию, аудиторию. Первый клуб, который я видел в своей жизни, где люди не напивались, а напитывались. Тот же Сине-фантом изначально базировался в Музее. Здесь выросло целое поколение, уже несколько поколений мыслящих людей. Самых интересных, самых думающих. То, что интеллигенцию выгоняют из собственного дома, — в традициях советской власти.

Исчезновение Музея кино представляется мне еще одной трагедией российской культуры, которые в последние годы следуют одна за другой. Именно теперь, когда мир открылся и Россия получила возможность освоить огромные культурные достижения, накопленные человечеством за последнее столетие, возможности такого освоения заметно сокращаются, исчезают. Серьезных книг по кино почти нет, содержательные журналы вроде «Киноведческих записок» или «Сеанса» почти не доходят до читателей. ВГИК окончательно выродился. Музей кино долгое время был единственным местом, где молодежь могла освоить историю кино и познакомиться с самым интересным из мирового кинопроцесса. В нашем кино за последние несколько лет наметились признаки какого-то слабого оживления, которое было бы совершенно немыслимо без Музея кино, энтузиазма его сотрудников, великодушия и эрудиции его директора Наума Клеймана. Неужели и на этот раз мы смиримся с очередным наступлением хамства?! Безразличие, с которым мы наблюдаем, как наша культура деградирует до уровня провинциальной пошлости, проявляется и в истории с Музеем кино. Неужели в нас не осталось ни капли гордости? Неужели мы действительно не сможем отстоять одно из последних мест, в котором еще жива кинокультура?

Subscribe2018
Бок о бок
Зимние братья
Закат
Сеанс68
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»