18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Русское кино за рубежом. Успех на Западе

Мне важно, чтобы фильм нравился мне самой, угодил мне. Но задумываться о том, что бы было интересно людям с других планет… Они ведь с других планет… Мне кажется, суть дела от этого не меняется… Это должно быть — интересно. Я думаю, есть некие качества, универсальные по определению: все, что ново; все, что индивидуально; все, что художественно. Но это на мой вкус. Если бы человечество разделяло мои вкусы… Если бы так, если бы мы с ним, с человечеством, лучше бы находили общий язык… Вот, например, «Чеховские мотивы» я люблю больше, чем «Настройщика». А «Настройщик» нравится гораздо больше — и здесь, и там. Но это как в песне у Земфиры поется: «Я не нарочно. Просто совпало».

Чем мы занимаемся? Мы натурально подмахиваем мировому кинематографу. И с нами в этом деле соревнуется множество других кинематографий. Нужно срочно выбираться из-под клиента. И здесь один путь — русский, (…), неореализм, наши «Похитители велосипедов». Не для того, чтоб их удовлетворить, а для того, чтоб себя уважать — тогда и они, возможно, уважать будут. А не будут — так, (…) с ними. Чем мы озабочены последнее время? Все возбужденно подсчитывают поголовье зрителей, у всех в глазах счетчики. Паранойя какая-то. Старые песни о главном — как угодить Западу, как удовлетворить зрителя. Может, вспомним, (…), о любви, т.е. об искусстве? Огромнейший народ оказался в трагической ситуации. Я убежден в том, что ситуации эпохи Шекспира были детским садом рядом с той действительностью, в которой мы сейчас живем. Но от Шекспира остался Шекспир, а от нас — подмахивание? Вот «Возвращение». Мне не нравится. Не нравится! Потому что я вижу — это для них и было сделано, для (…) Венецианского фестиваля. Больших идиотов, чем фестивальная публика, представить себе трудно. Они же на экран не смотрят, они все в время что-то в свои блокнотики записывают. И «Возвращению», как говорят, 15 минут аплодировали стоя. Чему аплодировали? А вот чему — все, (…), мы здесь ничего не поняли. Наивысшая похвала.

Я думаю, что на Западе по традиции интерес вызывать может только авторское кино. Я говорю о Европе, потому что Америка — это другая цивилизация, очень отдельная. Однажды меня пригласили в Санденсе на званый ужин, его устраивал Роберт Редфорд. Человек, рядом с которым я оказался за столом, представился режиссером. Он с отменной приветливостью встретил сообщение переводчика о том, что я режиссер из России, потом — что лауреат Венецианского фестиваля. В общем, — а-га — у-гу, nice to meet you… «А по какому случаю вы здесь?» — «Вот, номинация на Golden Globe». «Ах, Golden Globe?» — тут я впервые увидел в его глазах неподдельный интерес. Нету для них ни России, ни Европы, ни Венецианского фестиваля… Есть цифры проката, Оскар и «Golden Globe» У них своя отдельная жизнь, и внутри этой отдельной жизни еще много разных отдельных. Отдельный мейнстрим. Отдельный арт-хаус. Отдельные независимые. В зону высокобюджетного коммерческого кино пробираться бессмысленно, даже думать об этом смешно. Я думаю, что современное русское кино должно быть интересно, но опять же для какого-то очень узкого круга людей. Я бы разделял Америку, Европу, Азию и Россию как отдельные киноцивилизации. Рынком сегодня правит Америка. Европа и Азия (с некоторыми перепадами) задают тон. А в России, я надеюсь, какое-то движение начинается. Это по-моему в воздухе разлито.

У нас просто безденежье, слабая техническая база… Но потенциал нашего кино очень высок, он просто еще не изучен. Кризис идей, кризис жанра сейчас повсюду, в том числе и в американском кино: темы исчерпаны, герои скомпрометированы, звезды тускнеют, а новые не появляются. Вот и возникают кинотеатральные сериалы — третья «Матрица», третий «Властелин колец», я уж не говорю о феномене «Джеймса Бонда»:уже 21-ый скоро осчастливит нас своим появлением. И всё из-за того, что нет идей, нет свежего воздуха… А здесь, в России, есть. Только денег пока недостаточно, я в этом убежден.

Да ничего они не ждут! Они завоевывают наш рынок, и хотят окончательно испортить нашего зрителя. Приучат к своему кино, и зрителей, и режиссеров. Поэтому «Ночной дозор» вызывает там такой нездоровый интерес: чуть ли не Бекмамбетова вызвали в Америку для того, чтобы делать уже — мне это нравится — римейк по «Ночному дозору». А ещё двух месяцев не прошло после премьеры.

Мне кажется, от нас никто ничего не ждет. Никто и ничего. На самом деле. Нет никаких рецептов, как правильно заходить на эту, непонятную нам, территорию. Все эти деления — на фестивальное и коммерческое кино — достаточно искусственные. Надо просто научиться смотреть по сторонам, делать то, в чем ты уверен, делать искренне, хорошо… Если талантливо сделан фильм о людях, он и будет интересен людям — чукчам, евреям, американцам, иранцам. Чтобы полюбили русских как русских, русские должны суметь полюбить себя. Полюбив себя, будучи не экзотикой для мира, а его органичной частью… Мы, конечно, должны «органично встраиваться»; но это тоже не догма. Мир хочет понять Россию, и понимает понемногу — но с трудом. Как территорию, где жил, конечно, Достоевский, но при этом его почему-то вешали. И жил Толстой, но его почему-то отлучали от церкви. Для них это закрытая территория, она продолжает быть непонятной, и любой миф про нас, сделанный нами же, если это талантливо, будет воспринят как правда о России. «Возвращение» не было, на мой взгляд, воспринято как исключительно русское кино, там не было ничего «специально российского». Это общечеловеческая история, которая органично вписывается в любой контекст. Может быть, это один из возможных путей интеграции в общую органику — не зацикливаться на собственном исключительном пути. Ощутить себя — искренне — частью этого мира, и все. И главное — обрести некую адекватность этому современному миру, прислушаться к тому, что происходит вокруг…

Да ничего не ждут. Это такая иллюзия, что мы для них существуем. Нас нет. И совершать по этому поводу какие-то телодвижения бессмысленно, надо просто нормально жить. А что такого? В мире сотни стран, которые никак не участвуют в кинопроцессе. Индийское кино прекрасно довольствуется тем, что работает на свою родную Индию. У них есть гигантский внутренний рынок. Они создали свой жанр для своего народа: народ ходит, и смотрит, и, восхищается, так сказать. И денежки текут из кинотеатров в кинопроизводство. Вот если бы Россия создала себе такое кино, было б прекрасно.

Кино — это очень рискованный и непредсказуемый бизнес во всем мире, даже в Америке. В свое время была такая картина «Водный мир», помните? Вроде вложились по-взрослому, и просчитали все по-взрослому, а не получилось, не сорвали кассу. Сложно, не просчитаешь… Можно определять только самые общие вещи. «Бумер» — хорошее кино, но для внутреннего пользования. Первая ласточка самоокупаемости на внутреннем рынке (на внешнем у них таких бумеров…Ну, и подумаешь, нам про своих бумеров интересно).. Тоже хорошо, и даже нужнее, чем какой-нибудь фестивальный успех А для того, чтобы там прозвучать… Я думаю, что «Кавказский пленник» в свое время мог бы… Но не было денег нужных для рекламы, раскрутки и прочих важных по такому случаю дел.. То есть я хочу сказать. что все-таки здесь серьезное пространство, и серьезные культурные традиции, и серьезные исторические события здесь имели место быть. Так что технологии, спецэффекты и прочие достижения цивилизации нужно, конечно, брать в расчет, но их использование все-таки останется нашей домашней радостью. А выходить всерьез нужно по-крупному. Если сейчас найдутся вложения в проект «Монгол» того же Сергея Бодрова, я думаю, что это будет шанс для взрослого разговора. Вообще с Бодровым поговорите об этом, он в этих делах знает толк.

Это слишком общая постановка вопроса. Фестивалям интересно одно, прокатчикам — другое. И, возможно, эти ожидания не просто разные, но даже противоположные. Я думаю, что злых умыслов ни у кого нет, но и специальных усилий, интереса, направленного в нашу сторону — ждать не приходится. Если появится качественная и конкурентоспособная продукция, она не останется без внимания. И фестивали — если обнаружатся жемчужины авторского кино — своей добычи не упустят. Как это обычно бывает, все внешние взаимоотношения будут определяться тем, что происходит внутри.

Интерес пропал к нашему кино. Даже лучшие наши фильмы неинтересны там, потому что непонятны. Я думаю, что они ждут нормальных стандартов, по которым сами живут. Не в смысле технологий, а в смысле системы ценностей. Я-то думаю, что более всего мешает элементарное непонимание наших историй, с их запутанными мотивировками, отсутствием иерархии добра и зла, социальной неразберихой. Это отражается на человеческих отношениях между героями (в них подчас невозможно разобраться), на психологии героев, с которыми невозможно себя идентифицировать. А также перегруженность специфическими бытовыми фактурами, которые с одной стороны имеют слишком большое значение для сюжета, а с другой стороны не узнаются и не прочитываются никем, кроме тех, кто хорошо с ними знаком. Мы пугаем своей непредсказуемостью, своим жизненным укладом, который понятен только нам — да ведь и нам не всегда понятен. Что уж тогда говорить о тех, кто ни разу не пересекал российских границ? Я думаю, что победа фильма «Возвращение» во многом объясняется тем, что это универсальная история , где практически нет национальных особенностей. В любой стране мира такой отец мог бы именно так встретиться со своими детьми. Это мы можем считывать свои смыслы, что отец — бывший заключенный, и т.д. А можно этого и не считывать, потому что в основе фильма положен вечный сюжет «возвращения». Это хорошо сделанный фильм с четко выстроенной драматургией.

От нас ничего особенно никто не ждет, все довольны тем, как устроены вещи на белом свете. Можно говорить об интересе отдельных продюсеров к отдельным проектам. А дальше все упирается в «роль личности в истории». Скажем, директор Венецианского фестиваля, Марко Мюллер, как истинный синефил, знаток, амбициозный коллекционер, обладающий интуицией — он будет внимательно следить за тем, что происходит в русском кино, и будет прилагать усилия к тому, чтобы не пропустить чего-то важного. Всюду, где большие деньги и большая коммерция, мы не нужны. Им и без нас хорошо. Канны для нас по существу закрыты: там варятся большие деньги, мы не в их формате, за исключением нескольких трендов — Михалков, Герман, Сокуров. Берлин опять же демонстрирует полное равнодушие к нашим фильмам. Из трех крупнейших фестивалей остается только Венеция, которая всегда была музеем кино — и успех «Возвращения» там неслучаен. Что же касается бизнеса, я по-прежнему не понимаю, почему так редко и с такими мучениями удаются копродукции. Мы можем их интересовать исключительно в связи с дешевизной нашей продукции и нашего труда. Сегодня на любой, самый безумный проект, гораздо легче найти деньги в России, чем заваривать какую-то сложную совместную историю.

Запад вообще ничего ни от кого не ждет. Запад, так же как и все остальные, потребляет. Вот, «Возвращение» купило семьдесят стран — но это просто вопрос маркетинга. Русское кино давно не получало «Золотого льва», появилось новое имя, а новое имя важнее, чем качество картины. Нужна новизна, какая угодно, но новизна. Завтра Звягинцев снимет кино, которое будет точно таким же, как «Возвращение». Или гораздо лучше. Но может случиться так, что никому оно не будет нужно. Потому что завтра после Звягинцева появится Пупкин или Лан Сам Хой. Попасть наверх можно, но вот остаться там, наверху, очень сложно. Вот если бы появилась мода… Чтобы появилась мода, хорошо бы, чтобы Путин запретил три-четыре картины. Они сразу были бы самыми модными. К сожалению, этого не происходит.

ALIEN
Subscribe2018
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»