История

Случайная жертва

Самое главное и самое страшное кино этого года в России — хроника судебных разбирательств, случайных арестов и показательных жертв. Об одиночных пикетах, осознанном согласии и несогласии для нового номера «Сеанса» написал Николай В. Кононов. Публикуем этот текст сегодня, когда объявлены очередные приговоры по «московскому делу».

1.

СЕАНС - 73. «F**K» СЕАНС — 73. «F**K»

В мае 1979 года, когда на Оби ещё не сошёл лёд, капитана теплохода Владимира Черепанова вызвали к директору Томского речного порта. Хозяин кабинета отсутствовал, а в креслах сидели незнакомые люди. Старший по званию гость представился — полковник КГБ Николай Петроченко — и сразу успокоил: к дисциплине никаких вопросов, но у родины есть для вас задание. Участок высокого берега у города Колпашево, метров 40, следовало размыть струями от винтов так, чтобы в него вдался залив — тоже на 40 метров. Когда теплоход приблизился к берегу, капитан увидел моторки с людьми, которые искали что-то в воде и когда находили, привязывали груз к предмету, похожему на плоское бревно или унесённое паводком дерево, и топили. Черепанов уже знал, что они топят, и велел команде не покидать трюм и машинное отделение. По версии заказчиков, в войну у Колпашево расстреливали уголовников, которые скрывались от мобилизации в армию. Обь, меняя русло, добралась до места захоронения, и в реку посыпались дезертиры — не только скелеты, но и мумифицированные останки. Колпашёвские мальчики выловили череп и, насадив его на палку, помчались по улицам.

Слева: схема работ Черепанова. Справа: останки Колпашевского яра, 1979
выкрикивают свое несчастье, глядя в ветровое стекло, и уходят в никуда, хлопая дверью

Через несколько дней Черепанов заподозрил, что его судно рубит винтами вовсе не предателей. Берег оцепили дружинники, но колпашёвцы подходили как можно ближе или уходили ниже по течению, высматривали знакомое розовое платье, белье, очертания лиц. Сразу несколько человек указывали на останки, обхватывали голову руками и кричали что-то о допуске родственников. Одна женщина опознала костюм отца. «Я был приглашен работниками КГБ на совещание в банкетный зал ресторана „Обь“, — вспоминал Черепанов. — Никто спиртных напитков не употреблял, был просто деловой ужин с разговором о ликвидации захоронения». Всё кончилось через две недели, колпашевцы не стали штурмовать зону размытия, чекисты утопили тела, а тех мертвецов, что ускользнули от них, ещё долго находили и закапывали жители окрестных деревнь — куда-нибудь, без крестов и табличек. От имени Андропова капитану подарили магнитолу «Томь», извинившись за скромность подношения: «Фирма у нас небогатая». «Механику и штурману достались часы, — вспоминала его жена Галина, — мотористам — приемник „Альпинист“, а женщинам по 20 рублей».

И ликвидаторы, и колпашевцы узнали правду спустя десять лет, когда открылись архивы КГБ. В конце 1930-х у колпашевской тюрьмы на краю выкопанных ям расстреливали «политических», свезённых со всей Томской области. Арестовывали случайных. «НКВД приехали отца забирать, а его дома не было, в тайге был, — свидетельствовал Василий Бирюков. — Тогда забрали трех братьев Полонских, двух братьев Титовых. Жена Антона Полонского помешалась... Потом Лариона и Антона Лукиных забрали... Лапко Адольф Александрович, поляк, тоже с ними был. Везли на барже, набили битком. Несколько человек не вошли в баржу, так их отпустили по домам».

Колпашевский яр. 1979

В 1989 году прокуратура завела уголовное дело о злоупотреблении служебным положением со стороны начальника областного управления КГБ Иванова и генерал-майора Фокина, прилетавшего из Москвы на «деловой ужин» в ресторане. В материалах этого дела, по саспенсу не уступающих протоколам допросов Адольфа Эйхмана, фигурируют не только разъяснения бюрократов, которые спихивали вину друг на друга, но и разговор с Егором Лигачевым. В момент катастрофы Лигачев руководил КПСС в Томской области, а в Перестройку возглавлял крыло консерваторов Политбюро, выступая за признание сталинского террора перегибами на местах. На допросе так же указывал на приказ КГБ не вмешиваться в колпашевскую операцию. Тогда, в 1990 году, он уже вышел на пенсию, но сохранил влияние. Скорее всего, именно его усилиями дело передали в военную прокуратуру, где оно и сгинуло.

Случился путч, конец Советского союза, всем стало не до уголовного преследования, журналисты написали книги и сняли фильмы о Колпашевском яре. Часть истории, касающаяся Большого террора, затмила своим ужасом эпизод с теплоходом, который выглядел чем-то вроде послесловия. Колпашевцы хотели воздвигнуть монумент в память о 4000 жертв, но отвлекались то на одно, то на другое. Сын расстрелянного Петра Бримерберга привёз жестяной скелет в человеческий рост и приколотил как распятие к дубу на берегу Оби. Рядом он повесил табличку с именем и датами жизни отца. Через несколько лет половодье унесло этот мемориал. Теперь единственный оставшийся знак, зацепка в пространстве — деревянный крест в память о новомучениках. На кресте нет ни одного имени.

2.

Той же весной 1979 года более сотни тысяч немцев позвонили в редакцию телеканала WDR и завалили её письмами. Причиной стали гнев, досада, ярость и другие эмоции после просмотра сериала «Холокост» с Мэрил Стрип в главной роли. До этого попытки разбудить спящую память о Второй мировой и годах гегемонии НСДАП, безусловно, предпринимались, но общенациональная дискуссия касалась далеко не всех эпизодов. Голливудский «Холокост» совершил первый шаг в работе с травмой — проговорил вслух, что гонения на евреев, закончившиеся массовыми убийствами и концлагерями, начались при одобрении большинства, пусть даже молчаливом. История еврейской семьи, теряющей сначала приязнь окружающих, затем фамильное дело, а потом свободу и наконец жизнь, ставила вопрос о вине и ответственности поколения. Дети спрашивали у родителей: что, правда всё так и было? почему вы на это смотрели? — и родители понимали, что теперь не отвертишься.

«Холокост». Реж. Джеральд Грин. 1978
Германия за 40 лет совершила то, чего не удалось колпашевцам: обнаружила своего непогребенного мертвеца и захоронила его

Спустя семь лет после «Холокоста» терапия спящей памяти вышла на новый уровень: вина была признана, ответственность взята — теперь следовало договориться насчёт причин катастрофы и встроить 1933-1945 годы в общегерманский исторический нарратив. Начался Historikerstreit, спор историков о том, чем эти годы были для Германии — маленьким позорным эпизодом великого пути или, наоборот, преступлением, обнуляющим все заслуги немецкого народа перед цивилизацией. После этого спора стали возможны раскопки на следующем травматичном слое памяти — пережитых населением Гамбурга, Дрездена и других городов ковровых бомбардировок со стороны союзников. Сотни тысяч таких же случайных, как томские «политические», жертв сгорели заживо или сошли с ума и погибли от последствий сатанинских пожаров. «Скандальный дефицит [знания], с годами все более для меня отчетливый, напоминал о том, что я рос с ощущением, будто мне о чем-то умалчивают, и дома, и в школе, и в книгах немецких писателей, которые я читал в надежде побольше узнать о кошмарах, скрытых на заднем плане моей собственной жизни» — жаловался Винфрид Георг Зебальд (1944-2001) в эссе «Воздушная война и литература», призывая историков расследовать тему и вынести заключение о произошедшем.

Вслед за этим этапом, уже в «нулевых», начался следующий — проектирование и возведение мемориалов, воплощение памяти в разных объектах и средах, и в конце концов Германия за 40 лет совершила то, чего не удалось колпашевцам: обнаружила своего непогребенного мертвеца и захоронила его. Одним из самых горьких открытий, совершённых немцами, стала концепция случайности террора.

3.

«Случай — основа истории», — сказал Раймон Арон. «Пренебрежение правами человека, уничтожение его как юридического лица являются предварительным условием полного господства над ним, — рассуждала Ханна Арендт. — Свободное согласие — такое же препятствие для тотального господства, как и свободная оппозиция. Случайный арест невиновного человека уничтожает ценность свободного согласия». Арендт уточняла там же, в «Истоках тоталитаризма», что случайный террор работает во-первых, на страх, разрыв доверия и всяких отношений между людьми, а во-вторых, уравнивает мучителя и жертву — он знает, что в любой момент рискует оказаться на её месте. «„Безмотивные“ антибуржуазные акты внесут смятение и хаос в лагерь буржуазии, — писал на полвека раньше террорист Иуда Гроссман-Рощин, — отвлекут внимание масс от демократических лозунгов, раскроют перед ними новые и яркие горизонты истинно классовой борьбы ‹…› углубят и расширят их кругозор». Антрополог Рене Жирар объяснял случайность выбора объектов репрессий по-другому: когда в сообществе высок градус внутреннего насилия, люди произвольно выбирают жертву, уничтожают её и тем самым на время успокаиваются. Впоследствии, чтобы не перебить друг друга, такими жертвами назначаются «чужие среди своих» — инакомыслящие члены сообщества.

Москва лжет, Москва выживает, Москва отвертывается, Москва не хочет смириться с тем, что ее парки и все урбанистическое украшательство навязано, спущено сверху
Альфред Хичкок. Не тот человек Альфред Хичкок. Не тот человек

Я вижу девочку на углу Ильинки, в чёрном пуховом пальто, стоящую под дождём у входа в администрацию президента с плакатом «Свободу Даниле Беглецу», и понимаю: это двойная жертва. Первое слагаемое — сама девочка. Пикетирующий чужой среди своих. Из Администрации выходят костюмы цвета «электрик», их визитёры с портфелями, удовлетворённо обсуждающие решившиеся проблемы, какие-то хлыщи дымят сигариллами у «Разведки», «Контрразведки» и «Кофемании», а девочка одна, нет никого даже за пределами заколдованного круга в 25 метров. Второе слагаемое — Данила Беглец. Случайная персона, посаженная на два года за мнимое применение силы к полицейскому.

Данила Беглец под стражей

Перед ними вертится Москва. Москва лжёт, Москва выживает, Москва отвёртывается, Москва не хочет смириться с тем, что её парки и всё урбанистическое украшательство навязано, спущено сверху. Москва это тяжелые увечья демократии, причинённая с особым цинизмом. Здесь никто никого ни о чем не спрашивает. Политика не идёт дальше двора — да и во двор благоустройство спускается богом из майбаха, мэром, и дискуссии, какой быть детской площадке, как правило, не рождается. Никто ничего не решает, и слоган городских интернет-сервисов «Решаешь ты» выглядит чемпионом по лицемерию. Если в советском детстве на зданиях мерцала неоновая вязь «Гостиница Байкал» или «70 лет Октябрю», то теперь, оказываясь на джентрифицированных окраинах, читаешь на вывесках другое — «Они ****ли».

В Москве власть поступила изощрённо, применив концепцию случайной жертвы без объявления тоталитарной войны. С одной стороны, выстроила уникальные отношения граждан с собой, проторив особый путь: не хочешь проблем с приблатнённым Левиафаном — плати. Плохо в поликлинике — плати. Плохая полиция — занеси кому следует. Прокуратура возбудила дело — то же самое. Государство поставляет некоторые мелкие и позволяющие не терять лицо услуги, но всё остальное — за деньги.

С другой стороны, клеем, скрепляющим извращённую либеральную идею, выступает страх. Но не закона, а того, кто имеет власть закон трактовать, как хочет. А также страх друг друга, объединения, людского сотрудничества. Доверие — главная мишень случайного террора. Страх попасть под мафиозное государство атомизирует граждан, приучает сторониться незнакомцев, полагаться лишь на ближайший круг или замкнутое сообщество. Впрочем, для последнего случая у Левиафана есть дело «Нового величия», созданное, чтобы разрушить доверие даже внутри тайных кружков.

судебное определение — трек «Кровостока», бормотание дьячка, водящего пальцем по строчкам кафизм
Я/Мы Дрейфус Я/Мы Дрейфус

Где кризис доверия, там и равнодушие. Мы не замечаем, как репрессивен сам язык, сколько насилия в том, как (не) здороваются в подъезде, как руководят, как высказываются насчёт Греты Тунберг, какие песни поют в школе. «Мальчишка — будущий солдат и хода нет ему назад!». Островки разума, где предприниматели, художники, благотворители самореализуются и несут свою миссию, выглядят как селения в окне самолёта Москва-Владивосток. Сначала внизу блестят оранжевые огни и паутинки дорог, но за Уралом наступает тьма, изредка освещаемая факелами нефтяных вышек. Островков мало. Россияне заняты добычей ископаемых, ведь когда ты зачем-то понадобился Левиафану, отделаться можно только денежным взносом или громким криком о помощи, — если, конечно, его подхватят селебрити и не окончательно прильнувшие к сапогу редакторы масс-медиа.

«Груз 200». Реж. Алексей Балабанов. 2007

Капитан Журов из «Груза 200» — вновь герой времени. В девяностые насилие и садизм несли бандиты, а в нулевые монополия на насилие вернулась к милиционерами. Сейчас в полиции пытают и убивают, а прокуратура и суд помогают замести эти деяния под коврик: «проверка превышения полномочий не выявила правонарушений». Этот прозекторский язык со скрывающейся за ним звериной энергией привлекателен драматургически и поэтически, и совершенно неясно, почему в судах толпятся журналисты и родственники, а не сценаристы с писателями.

Бунтовали лишь те, кто понимает политику как искусство общаться и убеждать — студенты.

Вот судебное определение — трек «Кровостока», бормотание дьячка, водящего пальцем по строчкам кафизм: «12 марта 2017 года около 22 часов 12 минут, находясь в общественном месте, имея единый умысел на совершение хулиганских действий, грубо нарушая общественный порядок и выражая явное неуважение к обществу, противопоставляя свою личность общественным интересам и нормам нравственности, определяющим добропорядочное поведение, показывая способность к бесчинству, действуя с исключительным цинизмом, выражая необузданное желание самоутвердиться с помощью дерзких выходок, демонстрируя крайне презрительное отношение к нравственным ценностям общества и требованиям добропорядочного поведения, умышленно, беспричинно, из хулиганских побуждений, в присутствии иных лиц, совершил хулиганские действия, а именно возле скульптурной группы „Городовой“ накинул на шею скульптуры „Городовой“ петлю, имитирующую петлю для повешения, выполненную из каната светлого цвета, выделяющегося на фоне скульптуры и заметного для окружающих, после чего затянул петлю у шеи скульптуры и, в продолжение своих действий, нанес два удара рукой по голове скульптуры, олицетворяющей порядок и спокойствие на улицах города...»

4.

Когда-то слово «апатия» значило не то, что сейчас. Стоики понимали под ним способность руководствоваться нравственным идеалом, не поддаваясь радости и страху. Мы же называем апатией растерянность, отсутствие воли к действию. Когда 0,3% москвичей протестовали этим летом против кражи выборов в городскую Думу, полторы тысячи человек были избиты ОМОНом, и случайные демонстранты получали приговоры после издевательского отклонения доказательств их невиновности — город молчал.

Бунтовали лишь те, кто понимает политику как искусство общаться и убеждать — студенты. Это единственная явная категория «проживающих в столице», которую уязвляет, что весь крещёный мир спорит о кризисе электоральной демократии и новых моделях народовластия, а в России демократия впала в летаргию и её раз в год провозят по Тверской подобно тому, как на индонезийском острове Сулавеси по праздникам сажают за стол мумии усопших родственников.

За нашим столом сидят колпашевцы. Непогребенные мертвецы разделяют нас. Иногда их подбрасывают, иногда они, как пела группа Cranberries, живут своей жизнью в наших головах. Снова ждет приговора историк Юрий Дмитриев, возвращавший имена расстрелянным в карельских лесах «политическим» — всё идёт к тому, что обвинённый в педофилии Дмитриев будет признан виновным и станет таким же «политическим», как те, о чьём посмертии он позаботился.

Что со всем этим делать, давно ясно, и это не самая сложная формула. Пока погубленных не перезахоронят, хотя бы символически, пока в лёгких не окажется воздух 1989 года, пока советский режим не будет осознан как чёрная дыра (но не директивно, а посредством дискуссии) — власть продолжит играть с тоталитарными инструментам, зная, что встретит ничтожно малое сопротивление. Социологи во главе с Дарьей Хлевнюк и Григорием Юдиным разбирались с отношением граждан к «трудному прошлому» и выяснили, что такая дискуссия возможна, но лишь в будущем. К согласию и примирению невозможно придти, исключив из процесса государство, а находящимся у руля невыгодно, чтобы демос задумывался о большевистском эксперименте и его последствиях, так как они сами — в некотором смысле его бенефициары.

Бюст Сталина повернули носом к стене. Казалось, что это финал, но спустя ещё двадцать лет униженного вождя развернули обратно.
Судебная драма. История вопроса Судебная драма. История вопроса

В связи с этим вспоминаются страсти по Нарыму, городу в 90 километрах от Колпашево вниз по Оби. Когда-то в Нарыме жили царские ссыльные и одним из них был Иосиф Джугашвили. Когда Джугашвили отчалил в столицы и стал живым ответом на вопросом «кто здесь власть», в Нарыме открыли музей Сталина. После его кончины культ личности развенчали и мемориальная изба превратилась в музей политических ссыльных большевиков. Спустя треть века произошёл ещё один поворот, и музею пришлось переименоваться в музей политической ссылки — и царской, и советской. Бюст Сталина повернули носом к стене. Казалось, что это финал, но спустя ещё двадцать лет униженного вождя развернули обратно. Нарымский музей думает, не стать ли ему вновь музеем Сталина. Экспозиция о жизни вождя привлекла бы китайских туристов, а где они, там и расцвет кулинарии, гостиниц, берестяного и ягодного промысла.

Тихо дымит печными трубами Нарым, грезя о китайском нашествии. Обь несёт волны к океану, и иногда кажется, что на них качаются какие-то неуместные предметы. Всмотришься, в темноте трудно разглядеть совсем точно, но всё-таки нет, показалось, наверное, унесённые паводком деревья.


Читайте также

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: