18+

Подписка на журнал «Сеанс»

RPG «Тайна Русской Истории»

«Роль». Реж. Константин Лопушанский, 2013«Роль». Реж. Константин Лопушанский, 2013

Никогда еще, кажется, не снимали кино про людей, отдавших свою жизнь за теорию театра. И напрасно. Если вдуматься — есть в этих людях все же что-то героическое, даже жертвенное. Герой фильма Константина Лопушанского Николай Евлахов — большой артист, которому в лихую минуту запала в душу теория Николая Евреинова.

А ведь мог бы еще пожить. Все-таки в 1923 году оказаться в мирном, относительно сытом финском Выборге, в тепле, с супругой-финкой, души в своем муже не чающей (поскольку, натурально, — лев), — это, согласитесь, весьма недурственно. С женой они, конечно же, давно уже чужие люди (версия, безусловно пользующаяся успехом среди гимназисток-«сырих»), однако та, видя «хандру Николая» (а это такая священная штука еще со времен депрессии чеховского Николая Иванова), зовет на подмогу финского доктора. Доктор охотно пьет чай, ставит диагноз «Достоевский» и советует ехать к Фрейду в Вену. Николай же (изуродованный декадентским волосатым каре Максим Суханов) либо лежит пластом, либо со странной активностью скупает у персонажа Юрия Ицкова (привычно блеснувшего в амплуа «скользкого типа») личные вещи — шинель и еще всякое там — красного командира Игната Плотникова. Особо настаивает на нагане — чтоб непременно подлинный, чтобы руку помнил. Архив-то краскома артист прикупил еще загодя. И виноват во всем этом, натурально, Евреинов Николай. Посеявший своими трудами по теории «театра для себя» опасные семена в душе впечатлительного выборгского первого любовника.

Потому как идея подкупает своей новизной: Евлахов твердо намерен примерить на себя личину командира Плотникова и сыграть его роль «на подмостках жизни», в смертельно опасном для такого рода экспериментов Петрограде. Встречались они мельком, оба были поражены сходством, до двойничества доходящим, сказано же — Достоевский. А ныне командир мертв, а артист страдает от неполноты бытия, принципиальной своей чужеродности в провинциальном заграничном мирке, к тому же невзначай разочаровался в традиционном театре («Да-да, ставим „Чайку“» — впроброс эдак, дескать, вздор и гиль). Всеволод Мейерхольд, правда, к этому времени свою кожаную комиссарскую тужурку уже сдал — вместе с наганом — и ставит как раз «Лес» и «Доходное место». Да и сам Николай Евреинов, поразив публику три года назад натуральным «Взятием Зимнего дворца» в масштабе приблизительно десять к одному, строит совсем иные планы. Евлахов все-таки подзакис в своей провинции, отстал. Ему самое время вспомнить евреиновское «Самое главное» (там, где актерская труппа взаправду вмешивалась в судьбы доверчивых обывателей) и всей своей драматической мощью погрузиться в вихрь настоящей жизни, где, впрочем, не вихрь, а «ветер, ветер на всем Божьем свете» (заунывная фонограмма не стесняется своей назойливости).

Вокруг и в самом деле — мертвящая пустота. За рамкой черно-белого кадра — вакуум, и пространство, вроде бы обжитое внутри (стол вот, а то еще кровать и даже печка изразцовая), признаки жизни подает весьма неохотно, оставаясь худосочной декорацией кошмара. Стылые и мутные интерьеры сменяются ледяными городскими сценами: Петроград, куда так рвался господин артист и куда добрался-таки (бритый налысо, облаченный в командирскую шинель и буденовку), виден в круглую дырочку заиндевевшего трамвайного стекла. Счастливый репатриант радуется подыхающей от стужи Родине и читает вслух Мандельштама.

Все, кто знал командира Плотникова, и тем более те, кто знаком не был, самозванцу простодушно верят. Да и как не поверить? Одно лицо. А что тихий да в угол смотрит — так контузия, с того света человек вернулся, чего ему шуметь. Однако тут проблема. В чем, собственно, искусство? Отчего профессиональная актерская эмпатия, пусть и доведенная до роковой точки (когда артисту начинают сниться кровавые командирские сны), служит «апологией театральности», как сказал бы все тот же Евреинов? Да и что сторонний наблюдатель может сказать о даре артиста Евлахова, если артист Суханов (чей дар несомненен) играет и актера, и краскома примерно одним и тем же способом, используя одинаковые средства. Пресловутого «зазора между актером и ролью» (обеспечившего бы тут нешуточный конфликт) не наблюдается вовсе. Купил шинельку и наган, «присвоил» дневниковый текст, рванул в Питер — и, натурально, стал убитым красным героем. Успел, конечно, посочувствовать разнесчастной доле лихой девицы Натальи Парашкиной, пристыдил недорасстрелянного белогвардейца Василия Реутова, вышел на самого Леонида Мозгового (кастинг в фильме просто-таки щегольский), но по большому счету узнал только, что Гражданская война — это море крови и лютый холод. Евлаховский «театр для себя» остался вещью в себе, никакой внешней преображающей миссии так и не исполнив. Отказ от выхода из роли — не столько жертвоприношение, сколько «апология дилетантизма». Даже искупить грехи смертоносного командира артисту толком не пришлось.

Впрочем, согласно закадровому тексту (на высокодуховном фоне белого снега и одинокого путника, бредущего у церкви), умирающий герой «бормотал о мировой ночи, о затерянности человека в пустыне времен, о невыносимой тоске, реющей над беспредельными пространствами России, о тайне русской истории, которая открылась ему…». Дело стоящее. Но вот ведь и цепкому герою Ицкова тоже, надо полагать, открылось нечто из этой таинственной области. И он, уже загнанный в угол чекистами, отстреливался до последнего, пока не услышал: «Стой! Живым будешь!» Вот тогда, не раздумывая, просто пальнул себе в живот. Не будет тут никаких живых. Не тратьте слов, товарищ.

Артхаус
Party
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»