18+
7

Приходи посмотреть на рай

Время двадцатого века отмеряется манифестами об объявлении войн, падениями столиц и «великими переломами».

У каждого десятилетия — отчетливые границы, отчетливые символы. Двадцатые — джаз и сюрреалисты, «потерянное поколение» в ночных клубах Парижа и штурмовых отрядах Мюнхена. Тридцатые — митинги, салютующие сжатыми кулаками, диктаторы у допотопных микрофонов, поэты — эмигранты и самоубийцы. Сороковых не существует вообще, они тонут в хаосе разрушения и реконструкции. И только шестидесятые свободно разливаются во времени, прихватив и первый рок-н-ролл, напетый Элвисом Пресли в захолустной студии еще в 1954 году, и подпольный концерт Джоан Баэз в Польше времен «Солидарности». Прихватив солидный кусок пятидесятых, большую часть семидесятых и докатившись до нас, «перестроечных».

Шестидесятые — не десятилетие, а состояние, не статика, а свободное движение духа с запада на восток, занявшее более тридцати лет.

Шестидесятые для России и Запада, даже для Нью-Йорка и Парижа не адекватны. Евтушенко и Вознесенский могут гордиться причастностью к международной ложе шестидесятников, поскольку с легкостью находили общий язык с Алленом Гинзбергом и Бобом Диланом. В этом нет заслуги поэтов, просто их собеседники, идеальные шестидесятники, сами могли найти общий язык с кем угодно.

Шестидесятые годы, наконец, умерли, подтвердив напоследок банальный тезис о двадцатилетнем зазоре между Востоком и Западом. Шестидесятые свершились до конца и были похоронены тогда, когда немецкая молодежь проломила стену, чехи назвали свою революцию «бархатной» в честь Лу Рида и Энди Уорхола, а в туннеле под Садовым кольцом загорелись танки путчистов. Молодежь Востока исполнила заветную мечту, сыграв в собственный 68-й. Шестидесятые — катарсис столетия, отрицание мути диктатур, откровенных и замаскированных.

Шестидесятые умерли тогда, когда Оливер Стоун отлил миф Джима Моррисона в духе соцреалистических канонов «Композитора Глинки», а миф Джона Кеннеди растворил в мелочевке полицейского расследования. Они умерли, когда миф о воспарившей на небеса Мэрилин Монро подменили постельно-политическим фельетоном с участием ЦРУ, а наивную эстетику «пражской школы» стилизовали в голливудской лав-стори «Невыносимая легкость бытия». Они умерли, когда перевязанный трехцветной ленточкой парижский булыжник стал престижным подарком на двадцатилетие Веселого Мая, а идеалисты-камикадзе из «красных армий» и «красных бригад» оказались купленными на корню наемниками «реального социализма».

Шестидесятые умерли. Их не от кого защищать. Их не в чем винить. В наследниках ходят почти все — от президентов до клошаров.

Самым адекватным для шестидесятых годов стилем был поп-арт. В сознании условного «десятилетия» любая фигура политики или искусства, любое учение и любое событие откладывались как чистый знак, как красивая картинка, исполненная анилиновыми красками в манере комикса (в духе Уорхола или Розенквиста). В духе комиксов или Окон Роста воспринимали шестидесятые и все события новейшей истории вплоть до вьетнамской войны. Плакат, сводящий идею к комбинации выразительных графических элементов — идеальный образ шестидесятых. Черный берет и отрубленные руки Че Гевары, обнаженный труп Мэрилин в ванне, очечки Леннона и шляпа Дэниса Хоппера, улыбка Гагарина, приветственный жест Кеннеди за секунду до выстрела, длинные волосы и бусы хиппи, смокинг Джеймса Бонда, первая модель в мини-юбке на парапете Нового Моста в Париже, красный цитатник Мао и черные перчатки негритянских экстремистов. Все это — только краски на палитре, только детали мозаики шестидесятых, мозаики, где добро и зло проверялись способностью замереть на воображаемом плакате.

Фильмы называли отрывисто, командно, как плакатные призывы: «Стреляйте в пианиста», «Оглянись во гневе», «Китай близко», «Я любопытна», «Война окончена», «До победы», «Париж принадлежит нам». Точно так же, в духе граффити, плакатов и рок-лозунгов изъяснялись и политики, позабывшие медлительную риторику классической ораторской школы. «Мы все берлинцы»,- патетически восклицал у Стены Джон Кенпеди. «Я вас понял», — заклинал разъяренных алжирских колонистов Де Голль. «Вы все -поколение Освенцима», — обращалась к отцам-“обывателям” Ульрика Майнхофф на похоронах убитого студента. «Поехали!» — взмахивал рукой Гагарин. Философские трактаты возглавляли списки бестселлеров, и у модных философов заимствовали, главным образом, афоризмы, выразительные, как названия рок-альбомов. «Одномерный человек», «Общество потребления», «Общество спектаклей», «Средство есть сообщение», «Революция в революции» — звучит не хуже, чем «Резиновая душа».

Шестидесятые устанавливали свои явки, на которых были обязаны побывать все причастные к тому, что считалось первой всемирной революцией. Странные явки: светящиеся, как огромные рождественские елки, на весь мир, явки, на которые звали всех. Фестиваль молодежи и студентов в Москве, где встретились будущие французские маоисты, будущие идеологи «пражской весны», будущие советские самиздатчики. «Фабрика» Энди Уорхола в Гринвич-Вилледж, кругосветный караван Ливинг Театра, парижские баррикады, фестиваль в Вудстоке, калифорнийский рай хиппи, амстердамские кафе, манифестации в Гаване, берлинские коммуны. Впервые планета оказалась всемирной деревней, суженной до размеров экрана радиоприемниками и телевизорами, спутниками и реактивными самолетами. Может быть, именно из-за неожиданного контакта всего и вся шестидесятые выбрали поп-артистское, поверхностное, но оправданное своим эстетизмом видение, позволявшее объять необъятное.

Западный Берлин, февраль, 1968. Международная манифестация против войны во Вьетнаме.

Поэтому глупо осуждать Сартра или Годара за апологию «культурной революции». Колонны хунвэйбинов на пекинских площадях — идеальный кинокадр для рекламной афиши, а приказ Мао «Огонь по штабам» — хорошее название для альбома. Поэтому глупо осуждать волосатых музыкантов «Криденс» и «Лед Зеппелин» за то, что их песни гремели из динамиков, прикрученных армейскими умельцами к башням танков и кабинам вертолетов, выжигавших джунгли Вьетнама. Поэтому кинематограф шестидесятых можно изучать не по фильмам, а по формулам-плакатам, на которых — измазанное синим и красным лицо Безумного Пьеро, дьявольская улыбка Доктора Но, полет хичкоковских птиц.

У шестидесятых — бесчисленное количество отражений, как у выдуманного американским фантастом-шестидесятником Роджером Зилазны города Эмбера. В одном из этих отражений Бог оказывается земным героем, во втором — предателем, в третьем — тираном, в четвертом — мирным бизнесменом. В одном из этих отражений шестидесятых тропические партизаны идут в романтическую атаку под звуки кубинской гитары, в другом — цинично пересчитывают доллары из московской кассы, в третьем, разбогатев на наркобизнесе, строят на купленном ими карибском острове храм Джона Леннона. Поэтому культовые герои шестидесятых остаются по сей день загадкой. Что мы знаем о Мэрилин Монро, ее таланте или бездарности, если в кадрах случайной кинохроники она живее и соблазнительнее, чем в унылых кинокомедиях. Что мы знаем о политике Кеннеди, если важнее всех его декретов — прощальный взмах руки. И какое нам дело до реального Че Гевары, романтика или наемника, если его кудрявая голова так подходит для сериографии плакатов и футболок.

Но боги шестидесятых беззащитны, как никогда. Беззащитны перед агрессией донимающих репортеров, перед вымогательством террористов и уголовников, перед пулей заговорщика или маньяка. Энди Уорхол беззащитен перед ошалевшей феминисткой, разрядившей ему в живот револьвер. Боб Дилан и Жан-Люк Годар — перед скользкой дорогой, по которой не стоило мчаться на мотоцикле. Президент Соединенных

Штатов — перед винтовкой с оптическим прицелом. Европейские столицы беззащитны перед взбунтовавшимися студентами, респектабельные американские семьи — перед бегством детей в кислотный рай, голливудские виллы — перед ночными визитами сатанистов (банда Мэнсона убивает Шарон Тэйт). Одни боги шестидесятых выживают после попытки самоубийства, автомобильной аварии, покушения. Другие…

О других можно снять фильм. Вернее, нарисовать афишу и придумать название (важнее афоризм и рисунок, чем серия движущихся картинок).

По аналогии с многозначительными, повисающими в воздухе фразами типа «Они были первыми…» -назовем его «Они плохо кончили…».

Они, действительно, плохо кончили: Монро и братья Кеннеди, Че Гевара и Мартин Лютер Кинг, Мальком X и Джин Сиберг, Натали Вуд и Франсуаза Дорлеак, Джон, Джанис и Джим, Джимми и Жак Брель, Пазолини и Ульрика Майнхофф.

Легко реконструировать образцовый фильм шестидесятых. Его название коротко и многозначительно, как название плохой абстрактной картины на квартирной выставке в Питере: «Стыд», «Презрение», «Молчание», «Ночь», «Затмение», «Приключение», «Отвращение». Пока поплывут титры, герой будет просыпаться вместе с городом, долго ехать на работу в открытом автомобиле. За его спиной — спроецированное на экран небо незабываемых цветов старой пленки. Его путешествие по урбанистическому аду к недостижимому раю будет означать метафизическое и социальное отчуждение по Маркузе. Его профессия репортера или кинорежиссера — всеобщую медиатизацию по Мак-Люэну. Вставные полу-документальные, необязательные эпизоды будут говорить о мозаичности современной культуры. Кто-то из друзей обязательно покончит с собой, а кто-то расстанется с любимой девушкой, не выдержав ее (или собственной) буржуазности. Герои будут говорить о войне во Вьетнаме, о пост-сталинском коммунизме и родителях, виновных в мировой войне. Кто-то будет грустить о ненаписанном романе, о неснятом кинофильме, кто-то агитировать за Фиделя. Музыкальный ряд совместит Баха с Франсисом Леем и чуть-чуть устаревшим рок-н-роллом. В кадре могут промелькнуть на фоне мигающих и подвывающих машин озабоченные люди в белых халатах. В чем-в чем, а в страсти к науке шестидесятые на Востоке и Западе едины. Не чувствуешь никакой разницы между лабораториями философствующих атомщиков у Ромма и сумасшедших убийц из СПЕКТРа в «Докторе Но», между хрущевской мечтой о тотальной химизации сельского хозяйства и лунным марафоном американцев.

Портрет Мэрилин Монро, размеченный Энди Уорхолом.

Можно реконструировать и другой фильм, чередующий медленный ритм социальных дискуссий в постели с нервной стилистикой подпольного кино: сливаются ацтекские божки и католические распятия, революционные матросы и нью-йоркская богема, амебы под микроскопом и панорама Луны. Танцуют все. Танцуют планеты под вальсы Штрауса в «Космической Одиссее» Кубрика, танцует Джим Моррисон в психоделическом трансе, танцуют полицейские и студенты на баррикадах Латинского квартала, танцуют твист на Красной площади комсомольцы в поэме Евтушенко, танцуют под звуки тамтамов партизаны Анголы и барбудос Фиделя Кастро…

Смотреть реконструированное кино тяжело. Фильмы шестидесятых (речь об архетипах интеллектуальной моды, а не о таких шедеврах, как «Блоу ал», «Жюль и Джим» или «Бонни и Клайд») устарели не просто как устаревают юношеские иллюзии культуры; и не потому, что трагический рай шестидесятых, изжив пафос, незаметно воплотился в повседневном плюрализме реального капитализма. В них есть что-то неуловимое, что хочется определить как «пошлость шестидесятых». Прически «бабетта» и возвышенный стиль дискуссий; мини-юбки и апология естественной жизни; произвольное перетекание игрового начала в документальное и обратно; анилиновые краски и широко раскрытые глаза персонажей; заклеенные плакатами кинофильмов интерьеры и любовь к третьему миру и американской музыке; готовность приспособить все — от мифа об Антигоне до Евангелия — к нуждам текущего момента; резиновая голова Фантомаса и игры галактических шпионов. Фильмы шестидесятых опознаются по одному кадру, по улыбке девушки в полуобороте, по чересчур нервному монтажу или отсутствию такового…

Шестидесятые умерли, растянувшись более чем на тридцать лет. И могли бы спеть, как герои старого советского фильма: «Мы так давно, мы так давно не отдыхали…» В конце концов, мы им так многим обязаны. Пусть отдохнут.

Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»