18+
55-56

Занимательная история

«Звезда пленительного счастья». Реж. Владимир Мотыль, 1975«Звезда пленительного счастья». Реж. Владимир Мотыль, 1975

Основано на личных впечатлениях,
поэтому все совпадения носят случайный характер.

 

Что бы там ни говорили теоретики, а исторический жанр существует: и в литературе, и в кино. Читатели и зрители об этом прекрасно знают. Во всех библиотеках, где есть «полочки», есть полочка для исторических романов, где поколение за поколением читателей находят «Юрия Милославского» Загоскина, лидера продаж 1829 года, и Пикуля, лидера дефицита 1970?х годов. Не говоря уже о Вальтер-Скотте, Морис-Дрюоне и романе Джованьоли «Спартак». В энциклопедии нет (энциклопедии называют исторической прозой Светония, Карамзина, Сергея Соловьева), а в библиотеке есть. Людям интересно читать про царей и генералов, принцесс и куртизанок, про сражения и заговоры, сокровища и путешествия, про братины, ендовы, пищали, плащи и шпаги… А еще интереснее смотреть на это в кино.

Но это именно Жанр; можно сказать, «тематический жанр» — как детектив или научная фантастика. То есть часть массовой культуры, о которой мы говорить не очень-то умеем, а иногда просто пренебрегаем. Методами контент-анализа и прочей статистикой владеем плохо. Удобоваримой теории занимательного не имеем (даже если считать это вариантом катарсиса). Поэтому говорим как зрители, пытаясь описать восприятие, то есть субъект, а не объект. Впрочем, местоимение «мы» здесь означает «я».

Когда я был молодой (в том числе как зритель), историческое кино было практически свободно от идеологии. По крайней мере, я никакого идеологического давления не ощущал. Стояли семидесятые годы. Вокруг меня истории считай что не было: война давно закончилась, объявленный Хрущевым коммунизм (для тех, кто знал) задерживался, «исторические» съезды КПСС различались только цифрами. И с Историей было в принципе все понятно: оценки расставлены, белые пятна и черные дыры заретушированы. Все собственно исторические конфликты были решены, то есть объяснены и разложены на простейшие составляющие по бинарной Аристотелевой логике, и все ответы можно было прочитать в Большой советской энциклопедии. Как в жизни. Из которой иногда очень хотелось сбежать. И Жанр становился формой утопии, раскрашивая унылые правильные ответы яркими и необычными красками.

Именно в это время на экраны вышел, наверно, лучший советский фильм в жанре исторического кино — «Звезда пленительного счастья» Владимира Мотыля (1975). Я не очень полюбил его тогда, не полюбил и до сих пор. Может быть поэтому мне понятнее, как мастерски он сделан. Начать с темы: декабристы сами по себе обладали безусловной исторической харизмой, причем в общедоступном либеральном варианте, и воспеты были многократно, от Пушкина и Некрасова до Натана Эйдельмана. (А если кто против, так они Герцена разбудили.) И в основу сюжета легло именно то, что про декабристов знали все от мала до велика: вышли на площадь, а потом жены за ними поехали в Сибирь. Банально? Конечно, банально, но именно это и нужно Жанру: взять общеизвестную истину и раскрасить ее вручную, чтобы осталось похоже, но стало красиво. И это получилось! Прекрасные актеры соединили свое неповторимое обаяние со штампами предыдущих (своих и чужих) ролей; костюмеры нашили мундиры и кринолины, и русское дворянство предстало в красоте своей повседневности и естественности своей культуры, а не в безобразии свинцовых мерзостей. Над всем этим реяло «Кавалергарды, век не долог…», и никто не задумывался, что у кавалергардов не сабли, а палаши, и самый известный кавалергард в русской культуре — Дантес.

Это была образцовая мелодрама; настоящее «Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним»; да и как без этого — их за муки вся Россия полюбила за полтораста лет до этого. Это была одна из последних песен романтического шестидесятничества, ранее обитавшего на полях Гражданской войны и освоенного жанром (разными истернами и бешбармак-вестернами) десятилетием раньше (Мотыль «Звезду…» снял после «Белого солнца пустыни»; кстати, и у Окуджавы кавалергарды пришли на смену «комиссарам в пыльных шлемах»). Это был абсолютный успех.

Но я любил другой фильм — «Сказ про то, как царь Петр арапа женил» Александра Митты (1976). В нем с идеологической точки зрения тоже все вроде бы ясно: царь-преобразователь со сподвижниками против закоснелого боярства и молодых вертопрахов. Но фильм-то не про это, а про любовь, про дружбу, про верность и честь, про жизнь! Это опять-таки жанр, но жанровая структура очень круто намешана: тут и экранизация, и комедия, где надо лирическая, где надо сатирическая. Вместо иллюстративного шитья по канве в «Звезде…» — лоскутное одеяло, которое тянут в разные стороны и никак не могут натянуть, и в разные стороны то уши, то ножки торчат. Вместо монотонного благородства, поддержанного всем кинематографическим арсеналом (от грима до музыки), — не вмещающийся в экран арап, который и Гамлет, и «Як»-истребитель… Фильм все время егозит и хулиганит; ни один из сюжетных поворотов, ни один из героев не остался в простоте. Я понимаю, что характерный эпизод сыграть легче, чем из сцены в сцену тянуть одну ноту. Но разнотравье «Сказа…» мне было ближе. И петровское время в нем было ближе, чем то, что в старом «Петре Первом», — свеженькое, живое, почти настоящее. Убедительное — потому что интересное и непредсказуемое.

«Ярославна, королева Франции». Реж. Игорь Масленников, 1978«Ярославна, королева Франции». Реж. Игорь Масленников, 1978

Интересный момент. В «Звезде…» при первом просмотре я мог только догадываться, в каком месте режиссер закончит свой рассказ (неужто доведет до Герцена?). В «Сказе…» сюжет был известен заранее по Пушкину — но все равно я до конца не представлял, как это произойдет, и поэтому катарсис наступил в положенный момент. Через три года Дунский и Фрид напишут сценарий про Шерлока Холмса для Игоря Масленникова и покажут, что настоящий саспенс в детективе можно сделать даже тогда, когда все с детства знают, чем кончится и кто убийца.

Но до этого Масленников снимет исторический фильм, соединив приключенческий роуд-муви с мюзиклом: «Ярославна, королева Франции» (1978). Тут уж историческая идеология была не просто безупречна, а безупречна в экспортном варианте (в съемках участвовали польские актеры): русская княжна выходила замуж за французского принца, все европейские народы были как братья и сестры, в полном соответствии с детантом, а единственной злобной силой была канувшая в Лету Византия, коварная на фразеологическом уровне. Прекрасные песни Владимира Дашкевича на стихи Юлия Кима (тогда еще Михайлова), гениально оркестрованные то в марш, то в сиротскую песню, то чуть ли не в псалом, на мой взгляд, ничуть ни уступали заслонившей их холмсианской сюите. Динамичный экшн, отлично придуманные и поставленные батальные сцены. И опять-таки полноценная мелодрама с любовью и ненавистью, верностью и предательством. И Русь изначальная представала пусть немного выцветшей от времени, но все-таки вполне витальной. Авторы, впрочем, и не скрывали приблизительности своих представлений. Каков Ярослав Мудрый? — Кирилл Лавров прихрамывает, и достаточно. Каков Генрих Французский? — Он в белом плаще и на белом коне. Не поспоришь!

Так получалось, что в 1970?е годы отечественное историческое кино отсиживалось в окопах жанра, и собственно история была только фоном, который авторы использовали по законам, «ими самими над собою признанным», как Пушкин сказал. Во имя главной цели — чтобы было интересно. Потому что если будет неинтересно, то станет обидно за потерянное время и обманутые ожидания, и тогда я начну поверять гармонию алгеброй, сверяться с учебниками и справочниками, ловить на противоречиях и искать блох. А если мне будет интересно, если кино, как ему положено, заставит сердце биться и исторгнет слезу, то я ему все прощу. Пусть мундиры застегиваются не на костыльки, а на пуговицы — я же знаю, что на самом деле там сзади молнии. Ведь я же знаю, что так называемой правды, тем более исторической, в искусстве быть не может по определению. Захочется ее поискать — перечитаю постановление об опере Вано Мурадели «Великая дружба»: «Из оперы создается неверное представление, будто такие кавказские народы, как грузины и осетины, находились в ту эпоху во вражде с русским народом, что является исторически фальшивым, так как помехой для установления дружбы народов в тот период на Северном Кавказе являлись ингуши и чеченцы». И продолжу: «А также создается представление, что борцы за Советскую власть не разговаривают, как нормальные люди, а только поют соло и хором…»

Но есть правдоподобие — художественный прием и даже корпус приемов, самостоятельный уровень поэтики, создаваемый посредством всевозможных тропов и входящий в общую художественную структуру текста. И если истории отведено место фона, то пусть и правдоподобие останется фоновым, точечным и не отвлекающим от главного. Пусть правдоподобие подстроится под другие жанровые или тематические уровни, не заслоняя их. И тогда я пойму, по каким таким законам мелодрамы Мотыль обошел молчанием дочку Анненкова и Полины Гёбль, родившуюся в апреле 1826 года; и другим объясню, почему так лучше.

Пройдет довольно много времени, и я увижу первое для себя кино, от правдоподобия которого мне захочется большего. В нем история будет не фоном, а глиной и кровью, самой плотью повествования; которое не будет иллюстрировать ответы, а задаст вопросы, и от того, как я на них отвечу, будет зависеть, какая у меня будет История. «Мой друг Иван Лапшин».

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»