18+
49-50

Говорить словами других: Эсташ и Ренуар

Жан ЭсташЖан Эсташ

Когда в начале «Правил игры» (La règle du jeu, 1939) Андре Жюрье покидает кабину своего самолета, он выглядит уставшим, но полным надежд. Он хочет видеть ту, ради которой совершил рекордный перелет через Атлантику, но она не пришла. «Никогда в жизни я не был настолько разочарован… Если она меня сейчас слышит, я говорю ей при всех: это нечестно!», — скажет Жюрье в прямом радиоэфире. И начнет играть не по правилам. Закономерно, что игра эта оборвется абсурдно и трагически.

Судьба этого персонажа фильма Жана Ренуара в чем-то схожа с судьбой режиссера Жана Эсташа, называвшего Ренуара одним из своих учителей. Электрик из пригорода Бордо и самоучка, он вторгается в буржуазный парижский киномир, как летчик Жюрье в аристократическое общество, — со своими историями про циничных негодяев, жалких типов и лживых бездельников. В начале 60-х его подруга — секретарша в редакции Cahiers du cinéma; там он и знакомится с режиссерами «новой волны». Напрашивается неофициальным ассистентом к Ромеру на съемки «Булочницы из Монсо» (La boulangère de Monceau, 1963), в том же году работает ассистентом у Веккиали. Втайне от товарищей снимает свой первый фильм — «Дурные знакомства» (Les mauvaises fréquentations, 1963). По собственному сценарию, как и все последующие картины. Хотя эта короткометражка и находится под явным влиянием ромеровских «Моральных историй» (Contes moraux, 1963–1972), но, по свидетельству режиссера и критика Жана Душе (который вместе с Ромером был ее первым зрителем), она сильно отличалась от короткометражек тогдашних новичков: «С этого фильма началось вторжение иной социальной и культурной среды»1.

Как и Жюрье, Эсташ манкирует правилами — в выборе типажей, тем, слов. При этом темы, как правило, автобиографичны. В его первом фильме зрителей поразила незначительность главных героев — двух необаятельных волокит, обворовывающих безработную легкомысленную мать. Во втором, тоже короткометражном («Дед Мороз с голубыми глазами»; Le père Noël a les yeux bleus, 1966), — снятом на пленку, которая осталась от годаровского «Мужское-женское» (Masculin féminin, 1966), — персонаж Жан-Пьера Лео зарабатывает на покупку нового пальто, позируя для уличного фотографа в костюме Деда Мороза; в финальном кадре он скандирует вместе с друзьями, удаляясь по ночной улице: «В бордель! В бордель!» Эта сцена также вызвала пересуды.

Короткометражки обычно считаются уделом начинающих, но Эсташ прибегал к этому формату и после двух полных метров (разумно объясняя это тем, что каждому сюжету — своя продолжительность). Экспериментировал со смещением границы между игровым кино и документальным. Позволял себе говорить устами своих героев то, о чем не решались сказать иные его коллеги. Наконец, в 70-х он признавался, что живет с чувством глубокого разочарования — в культурных и социальных последствиях Красного Мая. Слова, сказанные по радио летчиком Жюрье своей возлюбленной, Эсташ мог бы, вероятно, адресовать Революции 1968-го.

Самоубийство в 1981-м, в 42 года. Частичный паралич из-за автокатастрофы? Отсутствие денег на съемки? Пристрастие к "Кровавой Мэри«?2 «Смерть Жана Эсташа шокировала, но не была неожиданностью. Его друзья говорили, что он склонен к суициду», — пишет в некрологе Серж Даней3. Литератор Уэльбек цинично замечал, что даже самоубийства Дебора и Делеза никого во Франции не удивили. Также никого не удивила смерть подстреленного, точно заяц на охоте, летчика Жюрье.

«Мамочка и шлюха». Реж. Жан Эсташ, 1973«Мамочка и шлюха». Реж. Жан Эсташ, 1973

Конечно, аналогия между судьбами режиссера и вымышленного авиатора весьма приблизительна: Эсташ — это не только разочарованный Жюрье, но и лгущий браконьер Мар со (из того же фильма), и обаятельный бомж «Будю, спасенный из во ды» (Boudu sauvé des eaux, 1932), а возможно, и андерсеновская «Маленькая продавщица спичек» (La pe tite mar chan de d’al lu met tes, 1928) — немая картина, которой он посвятил 26-минутное телевизионное исследование («По поводу „Ма лень кой продавщицы спи чек“»; A propos de La pe ti te mar chan de d’al lu mettes de Jean Renoir, 1969). Словом, если соотносить друг с другом художественные проекты Ренуара и Эсташа, то последний — это только одна из возможностей первого: он остался незавершенным, в нем лишь частично были развиты сделанные Ренуаром кинематографические открытия.

Ренуар вместе с Лангом, Брессоном, Дрейером, Гитри и Мидзогути входил в число «настольных режиссеров» Эсташа (как тот сам выражался). От Гитри Эсташ мог унаследовать склонность к театральности и любовь к диалогам. Влияние Брессона прямо сказалось только во втором полнометражном фильме Эсташа (и первом цветном) — «Мои первые увлечения» (Mes petites amoureuses, 1974), — повествующем о его опыте взросления: строгая экономия выразительных средств и скупая манера актерской игры, отсылающая к брессоновским «моделям». Ланг, Дрейер и Мидзогути, вероятно, должны были обнаружить свою эстетическую власть над Эсташем в тех фильмах, которые он не успел снять.

Из перечисленных режиссеров Ренуар был для Эсташа, пожалуй, самым важным. Кроме него к «детям Ренуара» могли себя отнести еще Жак Розье и Морис Пиала, — как и он, не успевшие (или не пожелавшие) вскочить на гребень уходящей «новой волны» и сделавшие ставку на кинореализм. У Эсташа это влияние выразилось, главным образом, в работе с актерами и в своего рода кинематографическом laissez-faire — невмешательстве в предкамерную реальность. Ренуар писал в >30-х:

Когда съемки начались, г-н X или г-жа Y должны исчезнуть и уступить место персонажу фильма; они должны ходить, передвигаться, пить и есть, как он. И тогда, быть может, режиссер добьется от них, чтобы они забыли о камере, освещении, микрофонах, и сможет сделать о них документальный фильм, как если бы он снимал животное на природе. Если удается этого добиться, случается, что достигаешь чего-то очень недурного4.

«Животное на природе» — точнее формулы для актеров Эсташа, пожалуй, не сыщешь. При этом документальная точность фиксации не отменяет у обоих режиссеров скрупулезной разработанности игровых сцен. В 1967 году, по приглашению Жанин Базен, вдовы великого кинокритика, Эсташ монтирует первую часть документального цикла «Жан Ренуар: Покровитель» (Jean Renoir le patron, 1967), режиссером которого выступил его приятель Жак Риветт. Эту работу можно было бы назвать «курсами повышения квалификации» в области ренуаровского художественного метода. Так, в фильме мэтр рассказывает о своей картине «Тони» (Toni, 1935): она «должна была иметь вид документальной, не будучи таковой. Для публики это должен был быть фильм, снятый как будто небрежно — словно камера поставлена наугад, предоставлена самой себе. Но в действительности нужно было все подготовить и скомпоновать»5. Эсташ фактически вторит своему учителю: «Всегда говорили, что документальные фильмы, которые я снимал, похожи на игровые, а игровые — на документальные»6.

«Мамочка и шлюха». Реж. Жан Эсташ, 1973«Мамочка и шлюха». Реж. Жан Эсташ, 1973

Документальный Эсташ — это снятая дважды с разницей в одиннадцать лет хроника деревенского праздника в его родном Пессаке («Скромница из Пессака»; La rosière de Pessac, 1968, 1979); «Свинья» (Le cochon, 1970) — исследование пути, который проходит свиная туша, прежде чем превратиться в колбаски; «Номер ноль» (Numéro zéro, 1971) — почти двухчасовой монолог его бабушки; «Фотографии Аликс» (Les photos d’Alix, 1980) — смонтированный с подвохом рассказ подруги-фотографа о своих опусах; «„Сад наслаждений“ Иеронима Босха» (Le jardin des délices de Jérôme Bosch, 1980) — попытка неискусствоведческого описания «адской» части знаменитого триптиха; телевизионная короткометражка «Предложение работы» (Off re d’emploi, 1980); и, наконец, выдающаяся «Грязная история» (Une sale histoire, 1977), в которой исповедь вуайериста представлена дважды — сперва в игровой версии, снятой на 35 мм, затем в документальной (на деле — псевдодокументальной), снятой на 16 мм. Во всех этих картинах Эсташ руководствуется амбивалентными принципами: «Всё уже здесь! Зачем манипулировать?» 7 и — «Я понял, что неважно, с чем ты имеешь дело, с документом или с вымыслом — работа над монтажом одна и та же»8. Между игрой и документом для него нет противоречия (как, кстати говоря, и для его коллеги Розье). Стремление обновить документальность игрой и vice versa было присуще и Ренуару — оно проявляется в уже упоминавшемся «Тони» и в спродюсированном Французской компартией фильме «Жизнь принадлежит нам» (La vie est à nous, 1936). Оба режиссера восхищались фильмами братьев Люмьер, чья «гениальная наивность» (как выразился Ренуар в документальном фильме Ромера о родоначальниках кино9) состояла в безразличии к регистрам правды и лжи. Однако Эсташ замечал:

В игровых фильмах я никогда не позволял актерам импровизировать, говорить от себя. Чем точнее сценарий, тем больше работы над его интерпретацией во время съемок. Неинтересно, когда актер сам находит более верную фразу (и видоизменяет диалоги в сценарии): задача актера состоит как раз в том, чтобы находиться внутри написанного10.

Отношение режиссеров к работе над сценарием разнится: для Эсташа сценарий — это непререкаемая догма, от которой он отталкивается и внутри которой обретает свободу, для Ренуара же естественным было править и полировать текст в течение всего съемочного периода.

Второй урок, возможно, преподанный Эсташу Ренуаром, — это использование длинных планов, которому мэтр давал, по выражению Базена, «скромно техническое» объяснение: если его знаменитая глубинная мизансцена вчуже представлялась результатом эстетического поиска, то сам он указывал на вынужденность этих приемов ввиду нежелания «обрывать вдохновение актерам, разрезая игру на короткие планы» (по этой же причине он, кроме того, прибегал к многокамерной съемке): «Я больше не хочу сажать актеров перед камерой, снимать их с добросовестностью фотографа, а потом склеивать снятые планы»11. Трудно поверить, что ренуаровская эстетика — лишь следствие технической необходимости. Эта «скромность», по-видимому, того же рода, что демонстрирует летчик Жюрье, отвечая на похвалы: «Это всего-навсего техника (matériel)». Но сын Огюста Ренуара отличался глубоким, непредвзятым пониманием роли техники, которая, по его мнению, зачастую в искусстве первична: взять, скажем, его рассказ в фильме Риветта — о том, что импрессионизм был вызван к жизни изобретением тюбиков для масляной краски (с ними удобнее было ходить на пленэр, чем с баночками).

«Мои маленькие увлечения». Реж. Жан Эсташ, 1974«Мои маленькие увлечения». Реж. Жан Эсташ, 1974

Вкус к документальности и предпочтение немонтажных решений — из этой комбинации и прорастает кинематографическая новация Эсташа, в известной мере являющаяся развитием художественного метода Покровителя. Его первый игровой полнометражный фильм, «последний фильм „новой волны“» — «Мамочка и шлюха» (La maman et la putain, 1973) — построен на принципе: показу действия всюду предпочитать показ словесного описания этого действия. Проще говоря, в этой картине нет почти ничего, кроме болтовни безработного ловеласа и альфонса Александра (одна из лучших ролей Жан-Пьера Лео) с друзьями и возлюбленными. Причем общение тяготеет к монологичности: Александр сыплет бонмо, афоризмами и скандализирующими сентенциями, в которых узнается неспокойный дух Эсташа. Этой картиной и фильмами Эрика Ромера конца 60-х — начала 70-х годов отмечено рождение киноречи как новой формы кинообразности. В 30-х Ренуар, при всей его внешней театральности, детеатрализует диалоги — за счет той преобразующей роли, которую начинает играть у него оптика. Но при этом он сохраняет действие — причина здесь, видимо, в том, что первоначально его вдохновляло голливудское кино (или, вернее, конкуренция с ним), в котором этот тип образности доминирует. Образ-действие есть подтип образа-движения, которым, по мысли Делеза, определялась эпоха довоенного кино. Пришедший ему на смену послевоенный образ-время дал право киногражданства звучащей речи, имеющей линейное, временное измерение. Сперва Ромер в «Моей ночи у Мод» (Ma nuit chez Maud, 1969), а затем Эсташ детеатрализуют монолог, этот последний оплот сценического представления, — и при этом полностью отказываются от действия. Но Ромер в этот период теряет интерес к документальности, а установка на игру скрадывает богатство изустного слова. Поэтому Эсташ кажется куда радикальнее: живая, как будто подслушанная речь становится у него зримой, самой плотью кинообраза. Коль скоро обскурантистское мнение, согласно которому эволюция киноязыка остановилась после 60-х, до некоторой степени справедливо, то конечным пунктом этой эволюции следует считать фильм Эсташа. В истории кинозвука, почти полвека смущавшего поборников «чистой зримости», была наконец-то поставлена точка: слово и есть плоть.

Таким образом, «пунктир преемственности» между Ренуаром и Эсташем можно обнаружить в проблеме показа действия-речи: в ней обобщаются и подытоживаются сходства и различия их художественных методов. Но может быть, еще более важным объединяющим фактором является подобие исторических ситуаций, в которых родились ключевые для их творчества фильмы: и «Правила игры», и «Мамочка и шлюха» расположены в критических точках европейской (кино)истории.

«Правила игры» были последней французской кинокартиной, вышедшей на экраны до войны. Как пишет Садуль, Ренуар «стремился создать произведение, которое в канун войны так же возбуждало бы умы, как „Фигаро“ — в канун французской революции»12. В результате чего, по словам Базена, получился «портрет утонченной, забывчивой и упаднической цивилизации» — какой были и дворянство конца Ancien Régime, и вымирающая довоенная аристократия. Схожее намерение было и у Эсташа — показать потерянность и фрустрацию парижской интеллигенции после социального дефолта 1968 года. «Были Культурная революция, Май 68-го, Rolling Stones, длинные волосы, „Черные пантеры“, палестинцы, андеграунд. А за последние пару-тройку лет — ничего», — говорит Александр. «После 68-го из кино исчезли авторы, есть только Розье и Пиала», — сокрушается Эсташ. Без Эсташа, этого «этнолога реальности», от потерянных детей 68-го ничего бы не осталось, — утешает Даней13.

«Дед Мороз с голубыми глазами». Реж. Жан Эсташ, 1966«Дед Мороз с голубыми глазами». Реж. Жан Эсташ, 1966

Различие в исторических диагнозах, которые ставят оба фильма, в том, что персонажи Ренуара живут между двумя катастрофами, а для героев Эсташа крушение всегда уже позади. «Мрачный комизм», который Садуль отмечал в «Правилах игры», довольно точно характеризует и «Мамочку и шлюху». Однако Ренуар, страдая неискоренимым жизнелюбием, спасается скорбной иронией, а Эсташу ничего не остается, кроме неиссякающего юмора и многословного отчаяния. Если продолжать клиническую метафору, то ирония и юмор противостоят здесь друг другу, как транквилизатор — стимулятору.

Отсюда же разница в восприятии времени героями двух фильмов. Ее чутко схватывает камера. Для героев «Правил» настоящего не существует, вернее, оно есть тонкая грань между разбегающимися в прошлое и в будущее потоками — на этой грани можно устроить охоту или праздник с переодеваниями и плясками: это настоящее способно держаться только на таких стремительно переживаемых событиях. Для героев «Мамочки и шлюхи» время стоит на месте либо течет назад. Настоящее для них — жирная полоса, заваливающаяся в прошлое, а будущее отсутствует. У Павла Флоренского была эксцентричная гипотеза, что в сновидениях время течет вспять. Он приводил хрестоматийный пример из учебников психологии — пережитый во сне год Французской революции: после «сложных приключений, с преследованиями и погонями, террора, казни Короля и т. д.» сновидца судят и гильотинируют, и он просыпается «от того, что спинка железной кровати, откинувшись, с силой ударила его по обнаженной шее»14. То есть сперва была «спинка железной кровати», а затем — в мнимо обратном порядке — все остальное. Чем-то вроде воспоминания о такой «спинке» является в киногрезе Эсташа Красный Май, к которому, как к потустороннему событию, стягиваются жизни героев. «Не придя вчера, вы дали мне сегодня повод поговорить о вашем отсутствии», — говорит Александр на первом свидании Веронике (Франсуаза Лебрен). Не присутствие, а отсутствие, не встреча, а ожидание встречи становятся основным сюжетом. Эта фраза Александра могла бы стать рецептом для выживания внутри подобной временности.

70-е во французском кино — это эстетика мелких различий (мастером которой, возможно, являлся Поль Веккиали, прекрасно осознававший, что великие открытия достались предыдущим киноэпохам, а теперь шаги вперед хотя и требуют не меньших усилий, могут быть только микроскопическими), повторов (вспоминается Гаррель) и самоповторов — по части которых не было равных Эсташу. Удвоение реальности, которое он осуществляет в циркулирующих репликах «Мамочки и шлюхи», в самокопировании «Скромницы из Пессака» или в композиции «Грязной истории», похожей на фрактальную монотипию, создает как бы пространство в зеркалах. «Я не пытаюсь что-то доказать, я становлюсь зеркалом, становлюсь фильмом, это не я его снимаю, я начинаю путать себя с ним»15. Этот «зеркальный реализм» Эсташа производен от ренуаровского реализма, является одним из его отражений (тогда как, скажем, реализм Пиала есть, скорее, продуманная вариация ренуаровского). «Говорить словами других, вот чего бы я хотел, — признается Александр, — это, должно быть, и есть сво бо да». Да, но при условии, что хотя бы эти другие говорят от себя. Скажем, Эсташ удивлялся верности тона у ренуаровских героев на фоне общей фальши в игре актеров довоенного кино. Эта чуткость к фальши наводит на мысль о том, что удвоение реальности для него не самоцель: его эксперименты с повторами указывают на ностальгию по отразившемуся и утраченному первообразу. Эсташ принадлежал к первому поколению, которое столкнулось со старением киноискусства. Перетерпеть, переждать эту временную исчерпанность ему предположительно помешал темперамент (так, не склонный «загонять лошадей» Пиала в 80-х дождался-таки институционального признания). С другой стороны, повторяющееся, навязчивое поглядывание в зеркало было и первой же попыткой выжать из старости искусства новый эффект.

От своего отца Огюста Жан Ренуар воспринял и взял своим девизом сравнение человеческой судьбы с поплавком, несомым водным потоком. По словам друга Эсташа, писателя Жан-Жака Шуля, свое родство с Ренуаром он также описывал этой метафорой16. За ней могла скрываться и разделяемая убежденность в случайном характере кинематографических находок, и сходное восприятие реальности, как всегда, уже готовой для киноупотребления, и непредсказуемость жизни в киноиндустрии. На ум, кроме того, приходит возмутитель спокойствия и хронический самоубийца Будю, ждущий спасения из воды. В последний раз маргинала Эсташа публично спасал из относительной безвестности Джармуш, посвятивший ему свои «Сломанные цветы» (2005). Но думается, что «спасение» Эсташа было бы благотворным для каждого застойного кинопоколения, поставленного перед необходимостью ждать и в ожидании говорить словами других.

Жан РенуарЖан Ренуар


1 Цит. по: Philippon A. Jean Eustach. Paris: Les Cahiers du Cinéma, 1986. P. 13. Назад к тексту.
2 На эту деталь указывает в своих воспоминаниях Эван Анска: Hanska E. Mes années Eustache. Paris: Flammarion, 2001. Назад к тексту.
3 Daney S. Le fil (mort de Jean Eustache) // Libération. 1981. 16 oct. Назад к тексту.
4 Цит. по: Из истории французской киномысли: немое кино 1911–1933 гг. М.: Искусство, 1988. С. 267 Назад к тексту.
5 Цит. по: «Жан Ренуар: Покровитель. Часть первая». Реж. Ж. Риветт, 1967. Назад к тексту.
6 Philippon A. Op. cit. P. 99. Назад к тексту.
7 Цит. по: Schuhl J.-J. Jean Eustache aimait le rien // Libération. 2005.6 sep. Назад к тексту.
8 Цит. по: Philippon A. Op. cit. P. 104. Назад к тексту.
9 «Луи Люмьер» (Louis Lumière; реж. Э. Ромер, 1967). Назад к тексту.
10 Philippon A. Op. cit. P. 113. Назад к тексту.
11 Цит. по: Базен А. Что такое кино? М.: Искусство, 1972. С. 91. Назад к тексту.
12 Садуль Ж. Всеобщая история кино. М.: Искусство, 1963. Т. 6. С. 54. Назад к тексту.
13 Daney S. Op. cit. Назад к тексту.
14 Флоренский П. Имена // Флоренский П. Соч. М.: Эксмо, 2006. С. 331. Назад к тексту.
15 Цит. по: Philippon A. Op. cit. P. 103–104. Назад к тексту.
16 Цит. по: Schuhl J.-J. Op. cit. Назад к тексту.

Коммивояжер
Бок-о-бок
Шерлок Кино ТВ
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»