18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Охотник

«Охотник» Бакурадзе мало чем похож на его дебютный «Шультес» и этим сбивает с толку — хотя, казалось бы, чего еще желать молодому режиссеру, как не поиска и оригинальности? Герметичность и неторопливость деревенского мира, размеренность ритуальных в своей непритворной значительности действий и жестов, кажущееся отсутствие развития могут усыпить бдительность зрителя. Пусть недовольные хлопнут дверью на полпути, зато те, кто останутся, увидят, как аутичные, погруженные в себя актеры-непрофессионалы в естественной среде проживают вечную драму — пытаясь преодолеть одиночество, находят дорогу к самим себе. Находят в молчании, узнавая о том, что такое человеческое достоинство — которое в этом фильме свойственно не только мужчинам, женщинам и детям, но и свиньям, коровам, собакам и прочим обитателям земли.

«Охотник» — кино, которое не хочет казаться никаким кино и вообще ничем казаться не хочет. Смотришь, смотришь и никак не можешь войти внутрь, а потом свет включается и оказывается, что ты уже давно по ту сторону экрана: трясешься вместе с заключенными на перекладных, таскаешь тяжелые свиные туши, дышишь промозглым осенним ветром средней полосы. Слепок с обыденности: едят, любят, едут, кормят свиней. Любовь, смерть, страдание — все это есть в фильме, но не укрупнено, не педалируется, как это обычно бывает в кино. После «Охотника» внятно понимаешь, что у искусства и жизни разные монтажные законы. Здесь дистиллированная, очищенная от искусства жизнь. Оттого и кажется, что играет режиссер не по правилам.

После механистичных будней мегаполиса, схваченных в «Шультесе», Бакурадзе снял кино с открытым горизонтом и смещенным центром тяжести (история запускается за сорок минут до финала двухчасовой картины), но в главном он себе не изменил. Пока это наш единственный режиссер, который умеет снимать российское пространство без штампов и видеть в нем «просто место» и «просто время». Кажется, эта абсолютно прозрачная оптика и создает медленную магию его фильмов.

Бакур Бакурадзе как бы начинает «Охотником» с нуля. Если «Шультес» был щеголеват, исполнен с некоторым шиком, то «Охотник» построен на отказе от вышколенной формы и хочет быть корявым, природным. История фермера, его увечного сына и увечного чувства к отбывающей срок молчунье ничуть не заботится о собственной привлекательности в глазах тех, кого привлекают открытые сюжетные переломы и бодрит вечная тряска на событийных кочках. «Охотник» другой, и его мужская сила, как и сила его главного героя, которого на тракторе трясет сильнее, чем на бабе, дана нам не в тех проявлениях, к которым мы привыкли, но она, сила эта — мощная, первобытная, охотничья.

Бакурадзе называет и слагает свои картины номинативно, стягивая в «слово-имя» суть кинопослания. «Охотник» — современная производственная драма, беспристрастный бытовой очерк, опасающийся дурной сентиментальности в любых ее проявлениях. Вроде суровой живописи 60-х («Ремонтники»? «Плотогоны»?), переведенной на кинопленку. Все внешнее — эмоции, диалоги, лирические отступления — загнано под суховатое, с грязнотцой изображение. Порой засушливой монотонности фильма не хватает живого дыхания, но финал, застающий героя в сыром и онемевшем лесу, разворачивает камеру от «портрета явления» в зрачок живого, мучимого не фантомными болями человека.

Певец скорбного бесчувствия Бакур Бакурадзе продолжает исследовать различные формы бытовой аутичности — только на этот раз его скупой на слова герой охотится не за чужими кошельками, как в «Шультесе», а без дураков — с двустволкой наперевес. Режиссер берет на мушку метафизику повседневности, но то ли прицел сбит, то ли глазомер подводит — из кинозала зритель выходит с пустым ягдташем, в котором побрякивают лишь обглоданные косточки экзистенциального отчаяния.

«Охотник» — фильм, рассчитанный на послевкусие. Во время просмотра картины меня не оставляло ощущение тяжеловесной пресности всех составляющих этого скудного кинематографического мира. Художественный месседж становится понятен за полчаса — остальное ты вынужден досматривать. Но совершив над собой это насилие, больше приобретаешь, чем теряешь: спустя время фильм вспыхивает в твоем сознании текучими панорамами проселочной дороги, мягким светом сельскохозяйственной теплушки, и ты понимаешь, что перед тобой произведение большого художника.

Я долго пытался понять, чем меня так задел «Охотник», которого я посмотрел на одном дыхании, — картина без фабулы, сюжетная коллизия более чем проста, а достоверностью игры непрофессиональных актеров сегодня уже мало кого удивишь — и понял, что эта лента пропитана каким-то невероятным чувством достоинства. Это касается и персонажей фильма, и людей, исполняющих главные роли, и в первую очередь — интонации автора. Я боялся, что ближе к финалу Бакурадзе может нечаянно сорваться и разрушить это очень сильное, но хрупкое ощущение каким-нибудь приемом и драматургическим поворотом, но он не сфальшивил ни на кадр. Абсолютно цельный, уникальный фильм, магию которого не стоит поверять алгеброй.

Молчаливая сосредоточенность «Охотника» может, наверное, вывести из себя. Тяжеловесная поступь рутинной жизни во всей ее красе. Камера, словно конвоир, глядит главному герою в затылок, подробности скудного на первый взгляд пейзажа заслонены от зрителя мощным, тяжелым телом Ивана, человека с ружьем. Это фильм про невольно попавшего в кадр и вынужденного существовать под присмотром. Это фильм о человеке. Наверное, о человеке. Но по мне так «Охотник» достигает своей цели как раз в те моменты, когда главный герой — отец, земледелец, хозяин, человек — для классификации героя можно выбрать любое слово, каждое будет верным — освобождается от камеры-соглядатая, отходит в сторону, и оказывается, что перед ним не то условное, выцветшее пространство, которое кажется уже обыкновенным для нашего кино (мы к нему привыкли), а непосильный живой мир во всех его подробностях: можно быть уверенным — самолет действительно лежит на дне озера, отпущенным на волю енотам есть куда бежать, да и из ружья можно стрелять одной рукой. А можно и не стрелять.

Если «Шультес» был просто очень хорошим фильмом и европейским хитом, талантливо, но понятно как сделанным, то «Охотник» — гениальное недоразумение — признает над собой только те законы, которые признает над собой его автор. Казалось бы, история про работящего фермера, борца с браконьерами, возлагающего цветы на могилы неизвестных солдат, могла бы пройти на ура где-нибудь на канале «Россия» — легко представить себе такую патриотическую залепуху. Бакур же высек из этого материала грандиозное кино о страдании, которое делает человека человеком. Кино настолько личное и яростное, что становится не по себе.

Дом, Ферма, Сын. Люба, Охота, Зверь. Линии выстроены идеально, с каким-то удивительно скромным совершенством. Хорошо и то, как они сплетаются, какие контексты создают друг для друга, какие у них переплетения — слоистые, на тоненьких волокнах. И при этой-то тонкости все приходит к огромностям: Любовь, Убийство, Усталость, Жалость. Животное в человеке, Звериное в человеке, Человеческое в человеке. Забой свиней, соитие свиней, будни, грязь, вонь, подсчет расходов. Простая еда как хлеб насущный, охота как добывание пищи, любовь как жажда жизни — когда жизнь уже почти кончилась, и ничего нельзя сделать. Жалость и преданность жене — и ничего нельзя сделать. Больная рука сына, жалость на разрыв сердца — и ничего нельзя сделать! Труд, труд и труд — потому что это делать можно. И еще мальчик может выпустить енотов — и он это делает.

Коммивояжер
Бок-о-бок
Шерлок Кино ТВ
Де Ниро для ИНОГОКИНО
Лендок
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»