18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Кислород

«Кислород»-текст по своему воздействию сильнее «Кислорода»-фильма. Зачем театральному деятелю Ивану Вырыпаеву понадобилась автоэкранизация? Вероятно, автору было важно расширить аудиторию. Как и все, что поставляется на театральные площадки «новой драмой», пьеса «Кислород» сильна прежде всего энергетическим зарядом, который, по идее, должен пробудить ото сна нашу новую действительность. Обидно, что манифест поколения дошел до аудитории гораздо меньшей, чем способен вместить в себя зал московского театра «Практика», — где одноименный спектакль несколько лет назад стабильно собирал аншлаги.

Cклейка ярких и пустых картинок на домашнем ноутбуке, несколько словечек для остроты и катастрофическое отсутствие драматургии. Не бывает фильмов без сценариев. Не бывает фильмов про людей без людей. И смысла без человека, который его несет, тоже не бывает. «Любая культура бессмысленна, как и любое творчество, а кто не понимает этого, тот пошляк или преступник», — говорит один из героев «Кислорода», оправдывая псевдометафизический бред, который несчастный зритель (пошляк и преступник!) вынужден созерцать. Поколение next, которому как будто адресован фильм и с которым фильм беззастенчиво заигрывает, конечно, не избаловано искусством, наполненным смыслами и чувствами. И, возможно, часть этого поколения даже отучена от ожиданий подобного и лишена способности подобное воспринимать. Но есть и другая часть, у которой от всей этой агрессивной смеси попсы и гламура давно уже симптомы кислородного голодания. И у них от фильма может возникнуть «кислородное» отравление — как от всякой некачественной имитации заявленного на этикетке продукта.

Пьесу «Кислород» в год ее появления назвали манифестом 30-летних, но она была все-таки не столько манифестом нового времени, сколько поэмой о любви, уже не совместимой с жизнью. Об этом была пьеса, об этом был спектакль, но этого нет в фильме, и взамен ничего нет. Такое ощущение, что весь вырыпаевский кислород остался где-то в донских степях «Эйфории». Как будто принципиальной задачей автора было не перенесение текста на экран, а, наоборот, максимальное его выхолащивание. Все происходящее кажется не более чем неостроумным комментарием к комментарию, и все, что хочется спросить, выйдя из зала: «Санек, тебя че, передернуло?»

Сценическая постановка пьесы отличалась предельной минималистичностью. В киноверсии «декорации» не то чтобы заслоняют актеров, но порой поглощают их, превращают в часть экранного коллажа, составленного из тысяч и миллионов узнаваемых и не слишком элементов. Среди элементов этих — и архитектурные красоты туристической Европы, и кинохроника ближневосточных событий последнего десятилетия, и простые атрибуты человеческого быта, наделенные не столько утилитарным, сколько метафорическим смыслом. Чтобы уловить его, следует сразу и непоколебимо отказаться от вездесущей формальной логики — у Вырыпаева чувства оказываются важнее разума.
В театре текст, переполненный выспренними метафорами, звучал, как ни странно, совершенно органично. А на экране потускнел и расклеился по швам. Кажется, ничего нет плохого в том, что автор по порядку задается всем перечнем больных вопросов — про хорошо и плохо, про виноватых и без вины обвиняемых, про важность всеобщих заповедей и силу частных отповедей. Но вот эта жизнеутверждающая вера в непобедимость «главного», очевидного для каждого и необходимого всем разом… И почему это «главное» обретает у Вырыпаева настолько неряшливые визуальные формы.

По форме картина напоминает строительную деятельность трехлетнего сына моей подруги, в которой все с равным энтузиазмом идет в ход — и пластмассовые кубики, и детали конструктора, и мамин лифчик, — лишь бы было «красиво». Автор рассказывает нам о том, что такое «быть Иваном Вырыпаевым». Повествование, ведущееся взахлеб откуда-то из глубин авторского сознания, перескакивает с одного предмета на другой, по пути успевая задеть, кажется, все, что когда-либо подвергалось художественному осмыслению, ни на чем, однако, так и не остановившись. Здесь и любовь навзрыд, и преступление, и безумие, и смысл, и «главное», и совесть, и Бог, и поиски правды — все то, о чем у других сегодня как-то совсем не получается говорить.
«Кислород» хотя бы вспомнил о том, что все это есть на самом деле. И, в принципе, не так уж важно, в каком контексте. Ведь любые материи становятся мертвыми, даже истины, если с ними никто не пытается спорить или заново думать о них…

Даже если оставить в стороне этическую сторону такой задачи, как переосмысление десяти заповедей, Вырыпаев невыносимо фальшивит с формой — такие клипы можно было делать в 90-х. Сейчас это вызывает разве что чувство неловкости — автор выпал из контекста: кадры повторяются, ритм однообразен. Если же обратить внимание на посыл высказывания, то вопросов возникает еще больше. Убийство на почве даже не страсти, а, наоборот, ее отсутствия преподносится как вынужденное, теракт 11-го сентября трактуется как пример «безумной любви» (откуда вообще у российских режиссеров такая тяга к этим событиям?), амнезия (и, соответственно, безответственность) выносится в качестве единственной поведенческой модели.

Десять песен, десять (или двенадцать с бонусами) клипов, нафаршированных заемной мудростью, библейскими цитатами, культурной памятью о Вудстоке и генетической о родном спальном районе. Час с лишним непротивления зрителя злому. Десять танцевальных, философских, пророческих треков, в которых, как давно предлагал Буба Касторский, решаются последние вопросы. Вы по ближневосточной проблеме? Опоздали, Вырыпаев уже все разрулил, запротоколировал языком тела и проиллюстрировал кадрами хроники. Или вам двадцать лет, у вас весна и на туловище давит атмосферный столб? Припадайте к экрану: «Кислород» пьянит динамикой, монтажом и мягким польским акцентом девушки со шрамом — Каролины Грушки. Тут любовь, кровь, наркотики; тут любовь побеждает кровь и отменяет старый Завет — она сильнее мертвых заповедей и выше суда синедриона, язык которого экстерном освоил режиссер.
Нет, это не попытка перепродать своим же неснятую картину Тарковского, чем с угрюмым фанатизмом успешно промышляет коллега Звягинцев. Внезапное обращение Вырыпаева к Писанию гораздо ближе религиозным открытиям вчерашнего охотника за головами из Черной Африки. Это корыстная, дикая, веселая, грешная конфирмация людоеда, узнавшего о существовании сильно могучего демона, превращающего пять хлебов в булочную, а слабую пьесу — в артхаус. Потому высокий штиль здесь не знак вознесенного духа, а бряцающий кивал, игрушка в руках дикаря. Как и его темнокожий брат, Вырыпаев, к ужасу видавшего виды миссионера, обвешивается образами, заучивает избранные места из молитвенника и для верности вставляет частицу мощей себе в нос. А потом берет гитару, возлагает вещие перста на струны и — как вжарит! «А в каждом человеке есть два танцора: правое и левое. Два легких. Два легких танцора. Легкие танцуют, и человек получает кислород. Если взять лопату и ударить человека по легким, кислород перестанет поступать». Тут бы ему притормозить, оставить эту песенку и еще другую, снятую на правах рекламы, — про ленинградские грибы, и не умничать, пересказывая вчерашней свежести истории из книжек Хураками Мураками. Кислород не поступает из фильма Вырыпаева. Хорошо, что можно пойти на улицу и забыть о фильме Вырыпаева. На улице должен быть кислород.

Вырыпаев стал первым, кто так нагло и одновременно невинно выдал продукцию MTV за фестивальное кино. Свой богоборчески-романтизированный рэп Вырыпаев писал исключительно с прицелом на продвинутую молодежь — формат клипа выбран не случайно. Кстати, повсеместное восхищение «Кислородом» критиков старшего поколения показывает, что господа явно брезгуют клиповой культурой, в противном случае подобного шума вокруг фильма бы не было.

Видеоклип по спектаклю на вечные темы. До конца фильма не верится, что все это всерьез. Вырыпаев представляется человеком, долгое время просидевшим в замкнутом пространстве с кипой глянцевых журналов и переключателем ТВ-каналов. Кажется, что где-то в конце 90-х, в поисках нового и светлого, мы решительно отвергли протестную риторику, отказались от нее в пользу неведомого массам современного искусства и, условно говоря, Radiohead. Выработан новый недоязык — «Кислород» ярчайший представитель этого межеумочного периода.

И сразу же — никакого фильма в «Кислороде» нет и в помине. Это какая-то мегасмесь из всего того, что только может быть. И даже того, чего быть не может. И эту смесь невозможно оценить с точки зрения здравомыслящего кинокритика. Вот возьмет такой критик свою кинолинейку, поднесет к пленке, передвинув рычажок на отметку «Актерская игра», а линейка пикнет и напишет «Error». Задаст критик параметр «Режиссура», ситуация повторится. Если дернет его проверить ленту на сценарную составляющую, прибор вообще яростно замигает и выключится. Да так, что потом уже и не включится.
Вот спроси меня сейчас кто-нибудь, о чем был фильм, который я вчера смотрел, так я не отвечу. Я скажу, мол, о парне и девке, которые потом от передоза умерли. Вернее, не от передоза, а от внезапно разыгравшейся астмы. Тьфу ты, черт, от какой астмы, их там кто-то застрелил, по-моему. Хотя… хрен знает, может, они вообще живы остались?
Либо режиссер целый час издевался над нами и держал нас за кретинов, либо, простебав тотально все, простебал еще и свою тягу к морализаторству. И нам, безусловно, приятно думать, что верно последнее, хотя наверняка не скажет и сам Вырыпаев.
Бешеный драйв, немного здорового юмора, отличные музыка и видеоряд — все это в последней его картине вы найдете. Среди прочих достоинств картины можно отметить ее приятный для современного кино метраж — 75 минут.

«Кислород» Ивана Вырыпаева — прекрасный, но удивительно несвоевременный фильм. Почему все твердят о его современности, то пеняя ему на нее, то за нее же его восхваляя. Он говорит о поколении девяностых, о том, что уже давно вышло из обихода. В нем перечисляются повседневные атрибуты той эпохи: марихуана, льняные сарафаны из Амстердама, ром с колой, расчлененка, немного «духовки», много секса и, конечно, никакой работы. Апогеем ретро становится вставленный в фильм двухминутный мультяшный клип группы Markscheider Kunst. Казалось бы, кому сейчас нужен такой кислород? Сейчас, когда Амстердам с богатым мужем давно вылетели из топа желаний двадцатилетних — им не хватает совсем другой свободы. Неизвестно, как сложилась бы судьба этого фильма, сними его Вырыпаев в 90-е, но сейчас «Кислород» смотрится инопланетно и чисто, как чудом сохранившаяся реликвия. Как свидетельство о поколении, которому Вырыпаев когда-то посвятил свою пьесу. Поколению, «на головы которого где-то в холодном космосе со стремительной скоростью летит огромный метеорит».

Сугубо субкультурное кино о взаимном притяжении доморощенно-философствующей московской тусовки и подмосковной шпаны (разумеется, в расчете на первую, а не вторую). Тем оно и интересно. Но еще интересней то, что Вырыпаев возрождает модные в 60–70-е годы обращения к зрителю и комментарии «от автора», облекая их в электронный вид. Более всего это напоминает фильм Сергея Юткевича и Анатолия Карановича «Маяковский смеется»: разные техники обработки изображения, музыкальные вставки, комментарии исполнителей ролей в другом гриме на черном фоне. Кстати, и герои почти те же. Правда, теми, над кем Маяковский смеялся, Вырыпаев любуется.

Превратить в кино пьесу, построенную на монологах, так же трудно, как экранизировать ЖЖ. Фильм Вырыпаева напоминает сюрреалистический выпуск новостей — слова «диктора» сопровождают небольшие сюжеты, смонтированные под музыку в клиповой манере. Столько речей, сколько произносится в «Кислороде», не произносилось киногероями с времен первых звуковых фильмов. Как и в фильмах начала тридцатых, речь здесь — своего рода аттракцион, который, впрочем, не выдерживает под давлением других аттракционов. Смысл монологов теряется в бесконечном словесно-визуальном потоке и не доходит до адресата. Слух постепенно привыкает к постоянному шуму провокационных высказываний о Боге, России, 11 сентября, гопниках и проклятых русских продуктах — водке и пельменях. Внимание зрителя невольно переключается на артистов, и зритель удовлетворенно отмечает, что Грушка одета, как читательница рубрики «Вещи» в журнале «Афиша», а лысый Филимонов смахивает на рэпера Сяву.

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»