18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Бубен, барабан

В российском кино конца нулевых подобные фактуры и истории стали делом привычным и обыкновенным. Если провинция — то безликая и убогая, с хрущевками и совковыми ПАЗиками на извозе; если история про женщину и других обитателей этого пейзажа — то она, конечно, будет про всеобщее отчуждение. Героиня, библиотекарь с двумя высшими, без семьи и квартиры — хоть и стерва, но не дура. Все в этом пространстве подчинено простой логике лжи: чего не видно — того нет, а о другом помалкивай. До боли похоже на реальность, но, к сожалению, только в пересказе. Как будто и снимался фильм в декорациях для многоразового использования, и по полочкам все разложено, которые кем-то были построены и пронумерованы. Врач, мент, уголовник, одинокая женщина; одиночество, полукриминал, всеобщая разобщенность, убогость быта и бытия.

Когда Катерина (Наталья Негода), сорокалетняя женщина удивительной красоты и воли, уточняет цены на борщ в занюханном кафе, становится по-настоящему страшно. Она царственно оповещает провинившихся читателей: «Вы исключены из библиотеки», и, чтобы как-то выжить, периодически крадет оттуда книги для перепродажи на железнодорожных станциях. Ближе к середине фильма в библиотеку в поисках любви заглянет моряк со старомодными манерами и туманным прошлым. С его появлением (актер Дмитрий Куличков удивительно похож на нашего бывшего президента, ныне премьерминистра) сразу становится ясно, что финал будет совсем невеселым. То же сходство сразу выдает в авторе наличие гражданской позиции. С этой пресловутой гражданской позицией происходит, надо сказать, интересная вещь — как-то само собой возникает необходимость занять такую же по отношению к режиссеру. Давно известно, что все мы уже довольно долго не можем выбраться из предисловия к Дориану Грею с его культом самоценной красоты и бесполезности настоящего искусства. И потому люди, всерьез собравшиеся на баррикады, вызывают как минимум уважение, а режиссеров «с позицией» довольно трудно оценивать как художников.

«Кремень», дебют Алексея Мизгирёва, был социальным высказыванием, призывающим к диалогу тех немногих, у кого имеется активная гражданская позиция. В свой второй фильм режиссер помещает человека, по всем внешним признакам напоминающего Путина. Одевает его в военную форму, которую потом заменит на деловой костюм с водолазкой для окончательного завершения портретного сходства. На протяжении фильма этот человек, столь похожий на Путина, будет рассуждать на тему культуры, патриотизма, чести, а затем окажется сбежавшим зэком. Очевидно, режиссер считает, что подобный формальный ход может компенсировать и общую сценарную невнятность, и отсутствие былой гражданской позиции.

Как будто вариация классической и для кинематографа, и для литературы темы «маленького человека». Только традиционно маленький человек вызывает сострадание, жизнь его — многие размышления. В фильме же он только жалок, а ты, зритель фильма, только брезглив к его малости и мерзости. Возможно оттого, что все полтора часа не покидает ощущение неправдоподобности происходящего: сюжет предсказуем, диалоги фальшивы, все реалии известны — но не столько из жизни, сколько из фильмов так называемой «новой волны». Где тут ставят на лоб клеймо «консерватор и ретроград»? Подвиньтесь, товарищ, я за вами.

В этом маленьком городке все лгут. Каждый ведет двойную жизнь. У каждого — двойное дно. А у некоторых — и тройное, а у некоторых — и вовсе дна нет, их ложь бесконечна. Основа этой структуры — ханжество и общественный договор в ханжестве: ты лжешь, я лгу, но сделаем вид, что верим друг другу, и осудим абстрактную ложь. Когда разрушается этот зыбкий общественный договор, прежняя жизнь становится невозможной. Поддерживать каркас лжи и фальшивых социальных ролей, зная, что они фальшивы у всех, — усилие воистину нечеловеческое. Если о первом фильме Мизгирёва «Кремень» говорили как об очередном диагнозе отечественной реальности, то сводить «Бубен…» к социальным подтекстам было бы по крайней мере нелепо. Вот сильная женщина, осознавшая, что жизнь ее выеденного яйца не стоила. Вот одиночество, вот страсть, вот смерть. Вот фильм, который мог быть сделан в любые времена и в любом конце света.

«Бубен, барабан» оставляет ощущение уездного, отсталого и застиранного мира, от него веет чем-то затрапезным, пропахшим хлоркой и потом, «желтой хроникой» маленького городка. Только стены в комнате героини почему-то заляпаны странными красными пятнами, как в телепередаче про креативный ремонт. Эти пятна — как будто знаки современности — подготавливают то безумие, которое будет твориться дальше.
Катя, библиотекарь и «железная леди», несет вахту провинциального интеллигента: доходчиво объясняет, любила ли Наташа Ростова Болконского, или нет, читает стихи на физкультурных утренниках. Ее любовник подтянут, татуирован, похож и на нового Джеймса Бонда в исполнении Дэниэла Крейга, и на всех криминальных русских героев сразу. Между ними разворачивается роман, рассудочный по сути, но на закате перебиваемый короткими вспышками страсти. Сходятся они методично, как детали одного механизма: сначала немного поскрипели, потом сработались.
По сравнению с историями из 70-х, где было понятно, кто герой, а кто антигерой, кто интеллигент, а кто только притворяется, здесь непонятно ничего. В фильме столько смысловых линий, намеков, многозначительных слов и названий, что поневоле начинаешь пытаться их все связывать. Было бы гораздо легче, если бы режиссер и автор сценария вместо того, чтобы наращивать все новые и новые связи, прояснили главный конфликт.
Историю держит только образ главной героини, неприятный, но цельный. В фильме нет органической плоти живой и реальной истории, так как ходы шиты белыми нитками.
Если воспринимать фильм как аллегорию, то здесь есть два варианта России. Один вариант — это Катя. Страна, которая сидит, сжав зубы, не продается, а кормится своим собственным мясом, отрывая от себя по куску. Второй вариант — это молодцеватый мошенник, сложный конгломерат беспринципности и чести, требующий от других больше, чем от себя самого.
И где же бубен, где барабан? Бубен — это легкий звенящий звук, танцевальный, цыганский звук, рассыпчатый. Барабан — это и звук тоталитарного режима, и праздника, и похоронного марша. Это про сердце говорят, что оно заходится то как бубен, то как барабан. Но зритель остается спокоен.

Благодаря Наталье Негоде, которая не столько актриса, сколько миф предыдущей эпохи, нехитрая история о провинциальной неустроенности получила дополнительный объем. Маленькая Вера выросла, но не повзрослела, а постарела. Маленький город вокруг остался по-прежнему мертвым, он впускает, но не выпускает, струясь однообразным потоком будней и людей, способных в борьбе за свое счастье убить соседа целиком, а похоронить только голову. Неудачно наглотавшись таблеток в юношестве, постаревшая героиня Негоды сумела-таки сбежать из этого недружелюбного к ней мира — хотя бы и при помощи опасной бритвы.

В таких городках тянутся тысячи длинных дней без вкуса, цвета и запаха. Терпи «ничего» каждого дня; не можешь — не терпи.
Звери, но не хищные. Пуганые, осторожные, одинаково боящиеся себя и других. В шахтерском городке носят все больше серое, черное, коричневое, неяркое; серые автобусы, грязные пятиэтажки жемчужны и тусклы. Солнце светит словно нехотя — как лампы в морге.
Кому тут поверить: все одинаковы, и все — звери, и лгуны — все. Но кто бы из них не желал счастья, кто бы от него отказался. Кто бы не пытался его заслужить своим терпением, страданием. Кто не готов бы был расплатиться за него по полной?
«Бубен, барабан» — фильм о сердце, о крови: о метафорах анатомии, наверное. Кровь каплет отовсюду, стоит развязать и разжать себя. У жениха помощницы библиотекарши кровь из носа идет, когда перенервничает; кровоточат десны, разбиваются лбы и колени, взрезаны запястья: все исходит кровью. Порвалось там, где тонко.
Кто и пожалеет нас — всегда не те, кого мы умоляли пожалеть.

Она влюблена и счастлива. Она покупает возлюбленному костюм, продав школьный курс литературы, она просит отца завещать ей жилплощадь. Она готовится начать новую жизнь. Но счастья не получается, и Екатерина Артемовна превращается то ли в леди Макбет Мценского уезда, ради любви готовую на любые кровопролития, то ли в повзрослевшую маленькую Веру — сильную, дурную, ершистую, блажную. Только рассказ романтического стоматолога-патологоанатома о бытовом убийстве ножовкой и демонстрация отрезанной головы отрезвляют Екатерину Артемовну. «Они — дикари, вы — нет», — говорит дружелюбный патологоанатом. «Все одинаковы!» — отвечает героиня.

«Переезд» места действия кинематографической реальности из столичного региона в провинцию вполне предсказуем. Для воплощения сюжета нашей коллективной социальной депрессии натуру ищут именно за пределами КАД. Так уж получается, что гламурная Москва, входящая в список самых дорогих городов мира, сегодня не киногенична, фасад страны не репрезентативен для изображения реальности. А, похоже, режиссеры «новой волны», в отличие от предыдущего поколения, имеют такие похвальные намерения — считается, что деидеологизация так повлияла на их умы. И хотя в кадре у них то богом забытые рабочие поселки, то безликие предместья, то шахтерские городки, «чернухой» эти фильмы не назовешь.

Когда Станислав Говорухин после показа «Бубна, барабана» обвинял Алексея Мизгирёва в попытках дискредитировать российскую провинциальную интеллигенцию, он удивительно точно выразил то прочтение, что рождается при первом просмотре, — и слишком узкое, и слишком оптимистическое. В сущности же, «провинциальная интеллигенция», как, впрочем, и, еще более того, интеллигенция столичная — понятие нынче совершенно безликое и почти безличное. Она себя сама столько раз компрометировала историями пострашнее торговли библиотечными книгами, что стала похожа на барышню, фанатично следящую за чистотой перчаток, хотя ее давно перестали принимать в приличных домах. Жизнь библиотекарши Екатерины Артемовны — наглядный тому пример: она кажется поначалу натурой несгибаемой, но вскоре обнаруживает давнее и не поддающееся излечению искривление пресловутого внутреннего стержня. «Злая ты баба, Екатерина, злая!» — бросает библиотекарше герой Куличкова — больше о ней, пожалуй, сказать и нечего; да и не злая она — скорее опустошенная, маленькая и жалкая. Одна из многих миллионов.

«Бубен, барабан» также предельно литературо- (или диалого-) центричен, как и предыдущий фильм режиссера, «Кремень». Там «Твердость — не тупость», здесь «Только труд дисциплинирует» и «Я вас исключу из библиотеки». По драматургии фильм Мизгирёва — совершенно сорокинский. Герои говорят заученными фразами, действие как будто стоит на месте, а потом из этих фраз вырывается наружу дьявол, начинается бешеная расчлененка и вопли в духе «Прорубано!» Но у Мизгирёва нарушен баланс, сбит ритм. В фазе монотонного бубнежа фильм был органичен и целен. А последние полчаса с кровопусканием, отрезанными головами и порезанными венами выглядят приклеенными на скорую руку.

В маленьком шахтерском городке без имени, где живет, а вернее сказать, существует главная героиня, время будто остановилось. Здесь все в одном экземпляре: одна библиотека, один ресторан, одна парикмахерская, один рейсовый автобус, один зубной врач, милиционер, и даже бандит один на всю округу. Приметы времени и места стерты. События с большой земли сюда долетают лишь эхом. Здесь до сих пор популярен роман «Анжелика» и о рыночных отношениях говорят, как о заморской диковине. Никогда в этом городке ничего не менялось. Дома стоят на своих местах тесным рядком, так же как запыленные книги на полках в библиотеке. Фотографический снимок запечатлевает место таким, какое оно есть в определенный момент, замораживая время. Как на снимке, в городе, где живет героиня, зафиксированы однообразный пейзаж, пасмурное небо и вечная промозглая осень.
В этом городе — как на фотографии — ничего поменять нельзя. Не то на следующем снимке будет все то же и все те же, но уже без тебя. Это фильм не о нравах, не о чувствах — о безвременье и вечном межсезонье.

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»