18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Сад

Фильм Овчарова как-то плохо прошел на ММКФ. Пуристы возмущались, только Быков заметил в «Огоньке», что «Сад» констатирует очередную смену исторической парадигмы. Еще десять лет назад Лопахин был носителем позитивной программы, а теперь выглядит как забавный утопист. Капитализм он тут построит, ага, к семнадцатому году. А Путин — менеджер западного образца. Как говорится, проехали.

После показа фильма на ММКФ, режиссер сидел в опустевшем зале, вжавшись в кресло, смахивая на Чехова после провала «Чайки». Фильм показывали вверх тормашками, растягивали изображение, журналисты ходили по залу, перекрикивались через ряды и неторопливо беседовали по мобильникам… «Это ж все про них… про вас…»,- твердил растерзанный Овчаров. Его концептуальную попытку прикрепить к жирной реальности крахмальное чеховское кружево с помощью булавки трагической буффонады — не оценили. Но в тот день экран, как никогда, напоминал зеркало. И многоуважаемый шкаф, неприятно удивленный встречей с обывательским будущим, — в недоумении и ужасе вращал зрачками глаз-блюдец…

Берем пьесу Чехова и всех смешных и неуклюжих героев делаем красивыми и сильными, а всех победителей — неловкими и даже смешными. Истинно чеховский подход, доказывающий непобедимость лузеров и любимый набоковский тезис о выживании слабейших как о главной победе цивилизации. В самом деле, Раневская себе уедет и будет счастлива, а что будет с Лопахиным через тринадцать лет после покупки вишневого сада — догадайтесь сами. Овчаров после долгой паузы снял блестящее и жизнеутверждающее кино, направленное против хозяев жизни. Хозяева ему не поверили, а через полгода разразился кризис. Да здравствуют лузеры, которые ни за что здесь не берутся, отлично понимая, что единственной ценностью было и остается нечто нематериальное, вроде Вишневого Сада. А все, кто топором стучат по дереву, рано или поздно попадут под этот же топор — потому что нечего размахивать руками.

Художественный жест, достойный уважения: последовательно сделать из Чехова балаган, стилизовав его под ужимки и экзальтацию зари кинематографа. Актеры блестяще и с удовольствием переигрывают, интонируют так нелепо, как будто кино только-только учится разговаривать, а в итоге вместо нового прочтения Чехова получается новое прочтение эры немого кино. Фильм весь построен так, как будто он заранее смирился со своей судьбой: его запрут в старом доме, уедут, он ляжет неподвижно и будет слушать, как современный кинематограф вырубает весь окружающий сад.

«Сад» — очень остроумный и мучительно не смешной фильм. Не понимаю, зачем вообще экранизировать Чехова, но, если уж делать это, то именно так, как Овчаров. Объективно, «Сад» — отрезвляющий ледяной душ после невыносимой экранной «чеховианы». Дорогого стоит хотя бы препарирование чеховских диалогов, оказывающихся на экране именно тем, чем они и являются: диалогами аутистов, неспособных услышать собеседника. Столь же объективно понятно, почему «Сад» стилизован под «немую комическую»: она логически продолжает любимую Овчаровым раешную, балаганную, сказовую линию культуры. Но, увы, все это понимаешь разумом и уважаешь авторские интенции, но ни плакать, ни смеяться не хочется.

В отличие от классических интерпретаций «Вишневого сада», где артисты более или менее знают, что им играть, попытка Сергея Овчарова пересадить «Сад» из театральной оранжереи в открытый грунт эксцентрической кинокомедии часто ставит исполнителей в щекотливое положение. Иногда они из него выпутываются, иногда, наоборот, в нем запутываются, но и в том и в другом случае комический эффект, которого добивался режиссер своим «ребрендингом» Чехова-сатирика, одинаково невелик.

Овчаров в знакомых до зубной боли хрестоматийных образах увидел не глубины трагизма, а плоскость обыденности, то есть пошлости в самом первом значении этого слова. Его герои — нелепые, беспомощные, жалкие, подверженные слабостям и соблазнам, легкомысленные и поверхностные, почти опереточные обыватели, которые не то что спасти свой сад не могут — они про него и не помнят. Сиротский сад с бумажными цветами, выросший в павильоне, подсвеченном откровенными софитами, — вот все, что осталось от прекрасного мифа о прекрасном раедворянской усадьбы, в которой жили прекрасные и нежные люди, тонко и драматургично страдающие от невыносимой грубости реальности. Именно бутафорский сад становится самой точной метафорой бутафорской жизни, способной существовать только в пределе, очерченном этим садом/этой сценой. Именно фанерные деревья, шелестящие бумажными листьями, колеблемые ветродуями, — самый безжалостный образ безжизненного запустения, до которого довели эти прекрасные люди свой любимый сад, выращенный совсем не ими, потому что вырастить что бы то ни было они уже не в состоянии.

Сергей Овчаров предложил концептуального Чехова — современника раннего кинематографа, который не стыдился театральных декораций и наивных комических эффектов. Этот прием хорошо работает в первой половине картины и плохо — во второй, когда комедия перетекает в драму, если не трагедию.

Говорит Петя Трофимов: «Вся Россия — наш сад». У Овчарова вся Россия — наш павильон; в нем густо стоят вишневые деревья и над ними щебечут птички и летают насекомые. Но это не настоящий сад. «Сад» — это «фильма» где-то возле 1904 года, продукт становящейся киноиндустрии. Начало — чистая стилизация, а потом она не нужна, как-то сама собой отпала, и времена слились. Дом Гаевых-Раневских дважды не настоящий- как павильон и как отрезанный ломоть жизни. Похоже на усадебный дом у Кончаловского в «Дяде Ване», откуда никому нет выхода. У Кончаловского — искусственный ад, а тут, у Овчарова, — искусственный рай. Искусственны крестьяне в избе-павильоне, которых навещает Варя, и они сидят словно в витрине этнографического музея. Актеры играют аффектированно, как в начале ХХ века, — на жестах, на крупных лицах с крупными слезами, а плачут все — Раневская, Гаев, Дуняша, даже Яша, Шарлотта брутально рыдает. Современные актеры подстраиваются под мастеров наивной драмы. Плачут о любви. Она идентифицируется с Раневской Любовью Андреевной. Это искусственная женщина с печальным лицом, роскошная кукла из роскошной витрины. Ее все любят любовью-надеждой — брат, дочь, купец, лакей, студент, приживалка, домашняя артистка. Лопахин чуть не покупает ее- спотыкается, когда выкладывает перед ней пачки денег. Она — голубой цветок мечты. Она же — игрушка-вертушка. Самый загадочный предмет картины — маленькая голубая вертушка, привезенная из Парижа. Если бы комедию Чехова снимали в кино в 1904 году, то примерно такой она и получилась бы на экране — грустным водевилем. В подобной простоте всегда есть место мысли, чувству, тоске по лучшей жизни. Поэтому «Сад» смешит и трогает.

Недавно с одним театральным критиком мы сошлись на том, что для всеобщей пользы некоторые пьесы Чехова, прежде всего «Вишневый сад» и «Чайку», следовало бы на несколько лет запретить к постановке. Овчаров, превратив «Вишневый сад» в остроумный (местами) лубок, как раз и поставил тем самым жирную точку. Пора Министерству культуры издавать указ.

Основная проблема с «Садом», однако, даже не в сведении сложной пьесы к изящному водевилю, а в том, что все элементы этого водевиля (переставленные местами эпизоды, специфичная интонировка в духе той же Муратовой, пародирующие темпоральность немого кино актерские гримасы и мн. др.) продемонстрированы в первые же четверть часа, после чего досматривать этот фильм-шарманку — развивающийся в одном и том же, не меняющемся ритме и с почти непрерывно звучащей музыкой — становится решительно незачем.

Обидная неудача одного из любимейших моих режиссеров, человека с уникальными чувством юмора и фантазией. Боюсь, Овчаров просто давно не был в театре и не знает версий Додина или, например, Някрошюса, отчего и решил, что для того, чтобы «Вишневый сад» прозвучал неожиданно, достаточно заставить актеров говорить неестественными комическими голосами.

Овчаров — удивительный мастер небывалых киноэкспериментов. Не всегда они удаются ему с равным успехом, но даже отрицательный результат странным образом оказывается у него фактом искусства. Просто какая-то небывальщина.

За «Садом» — серьезная традиция Чехова-эксцентика, Чехова «антимхатовского». И кино, не чуждого в 70-е, а уж в театре представленного интереснейшей линией от скандального спектакля Андрея Лобанова 1934 года до незабываемой постановки Эфроса на Таганке в середине 70-х .Чем откровенней зрелище заявляется как клоунское представление множества «рыжих» (буквально!), тем острее ощущается отчаянная авторская жалость. Здесь — чего никогда раньше не встречал в трактовках чеховской комедии — ко всем без исключения. Ладно Лопахин с Симеоновым-Пищиком- это и у Эфроса было. Но Яша, который рыдает, потому что ни в какой Париж ехать не хочет! Несостоявшееся объяснение в любви Лопахина с Варей, которые тут и вправду друг друга любят,- горло перехватывает! Очевидно, такая жалость у Овчарова тут потому, что вишневый сад в фильме — чистая павильонная химера. Нет его. И вечная российская болезнь, которой больны все, как скарлатиной, свинкой или корью, — хронический инфантилизм! Есть поводы для претензий к Овчарову: опять он здесь не может поступиться трюком, даже в ущерб целому. Но главное — есть о чем говорить всерьез. О Чехове, о жизни, которая — чистый цирк, о России, о нас… Только с кем говорить?

Итог эксперимента неоднозначен. Чехов не поместился в эстетику лубка, которой прекрасно воспользовался режиссер при экранизации Лескова и Салтыкова-Щедрина. Оказывается, чеховская «комедия» — это все-таки не водевиль. Она гораздо ближе к традиционному русскому жанру «смеха сквозь слезы», и лучшие сцены фильма (плач Епиходова и Шарлотты, объяснение Лопахина и Вари) сделаны, скорее, в этом ключе. Но «Вишневый сад» выдерживает и такую трансформацию. Эта экранизация не исчерпывает Чехова (да и как его исчерпать?), но подчеркивает в нем какую-то существенную грань.

Когда в 1903 года была премьера «Вишневого сад», публика в середине спектакля дружно начала требовать автора. Вышел Антон Павлович, и зал ахнул. Воцарилась особая тишина понимания, что это последний выход Антона Павловича Чехова на сцену. Он очень плохо выглядел, беспрерывно пользовалтельных слов, которые сделали эту пьесу бессмертной. Я был огорошен. Режиссеру не понадобились слова «Здравствуй, мой Фирс, здравствуй, мой старичок». Не понадобились слова «Прощай, милый дом, старый дедушка». Они неслышны. Музыка глушит. Прелестная музыка.

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»