18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Юрьев день

Этот сюжет можно было бы трактовать как апофеоз почвенничества, но скорее он читается как ироническое сведение счетов с враждебным пространством. Рассматривать образ окутанной туманом России как средоточие духовности и народной морали мешает ирония. В финале в церковном хоре мы видим полные религиозного чувства лица женщин, но ироническим контрастом к ним выглядят унифицированно выкрашенные у всех, гладко зачесанные рыжие волосы. В Юрьев завезли дешевую краску под названием «Интимный сурик»: этот акцент решительно переводит религиозное покаяние в регистр гротеска.

За что бы ни взялся пошляк — пусть даже за умный сценарий Юрия Арабова- у него всегда выйдет пошлость, и попытки маскировать ее под размышления о русской судьбе выглядели бы даже трогательно, если бы не эта дутая серьезность. Не лезьте вы, честное слово, в провинцию, мистику и метафизику. Изображайте жертву — вот ваш уровень.

Фильм Арабова и Серебренникова — в таком порядке — для меня демонстрирует две разнопорядковые проблемы. Явленный на экране острохарактерный образ русской провинции — тут я ставлю безусловный плюс, поскольку это не просто ярко, но и очень точно. Это точное реалистическое описание производит впечатление гоголевского гротеска. С другой стороны, в фильме есть и авторское высказывание, считываемое вначале как моральная проповедь,- идите, мол, и растворитесь в народе вместо ваших европейских опер, служите ему там, где он (народ, то есть) существует, в тюрьмах, больницах, церковном хоре. Это и кажется пафосной глупостью… Второй план — а возможно, это и хотел сказать автор- Арабов, ибо Серебренников в данном случае именно что воплотитель чужого замысла — не имеет этой модальности… Судьба русской культуры тем и трагична, что ее неизменно затягивает в болото русского быта, бессмысленного и беспощадного. Ведь в фильме нигде нет указания на то, что его создатели чем-то в этом Юрьеве-городке, где застревает героиня, восхищены или увлечены. Они только констатируют его непреодолимый морок — провинциальную вневременную мглу, что бесследно растворяет все попытки ей что-то противопоставить….

Мне всегда казались некоторым кокетством слова Есенина о том, что после Достоевского он спит плохо. Думаю, и он спал хорошо, а если плохо, то не из-за Достоевского. И я сплю хорошо после всего на свете. Тридцать три года спал как в Муроме, и ничего. «Юрьев день» у меня взорвался где-то в голове, взорвался больно и неприятно. Многое из этого фильма было понятно еще до окончания его просмотра, и даже финал угадывался — но в этом и был, наверное, сознательный или бессознательный замысел Кирилла. Все должно угадаться, и от этого еще точнее и противнее лопается этот фильм в мозгу. Как сосуд. Я действительно плохо спал после него и старательно его забывал (а он не забывается). Фильм действует на каких-то скрытых координатах человеческого душевного строения, действует как радиация. Такое тоже надо уметь. Кирилл умеет, доказал. Я ничего не чувствую от жизни- того, что чувствует он; но снимаю шляпу пред его безупречным умением передать свои чувства.Любимая сцена: едет велосипедист вдалеке по снегу, удар колокола, и он падает. Нелюбимые сцены: в туберкулезнике. Но это он нарочно все сделал, чтоб было так погано.

Самый противоречивый фильм этого сезона. Те, кто его отверг, сделали это по совершенно разным причинам: кто за воспевание духовности, кто за ее отсутствие, кто за прославление, кто за уничижение России. Те же, кому картина нравится, и я в их числе, видят ее привлекательность именно в том, что авторы сбивают с толку зрителя, предлагая ему диаметрально противоположные и одинаково стереотипные ответы на неправильно поставленные вопросы. И в конечном счете подвергают сомнению сами вопросы, давно навязшие в зубах.

Поначалу кажется, что великовозрастный оболтус, без конца споривший с матерью и, что называется, доводивший ее, просто «пошутил», но постепенно становится ясно, что он исчез вообще, то есть навсегда, то есть с концами, то есть мистически. Собственно, почему мистически? В стране ежегодно пропадает бесследно от тридцати до сорока тысяч людей, это норма. Осознавая, что на этот раз норма проехалась по ее собственной судьбе, столичная знаменитость предпринимает бешеные усилия по поиску пропавшего, но одновременно осознает их безнадежность и ищет в душе силы — смириться. Ксения Раппопорт играет потрясающе именно эту немыслимость: онемение духа при раскаленности души, изящество, тонущее в беспределе, живучесть умирающего бытия. Дух в перенапряжении вытягивается вверх, к зениту, и при этом не может ни на что опереться, осаживается в безопорность и снова взлетает. Великое кино ставит вопросы, на которые нет и не может быть окончательных ответов. Меж тем классные профессионалы полагают, что они как-то должны вывести зрителя из этой безответности. Мне предлагаются варианты спасения. А что, если столичная знаменитость утешится, переспав с милицейским следователем? А если она пойдет поработать уборщицей в тубдиспансер домзака? А если запишется в церковный хор простой участницей? Я с тоской думаю о том, что сделаю, если пропавшего оболтуса в самом деле разыщут. Я скажу так: вот те, бабушка, и Юрьев день.

Больше всего тут жалко хорошую актрису Раппопорт — кажется, ее и вправду убедили, что она играет в кино категории “А”.

Классический сюжет советской литературы и кино: успешный столичный персонаж отправляется в глухую провинцию, где по тем или иным причинам надолго застревает. Там он сталкивается с «настоящей жизнью» и «настоящими людьми», проходит через инициацию и получает «урок жизни» Инеизбежная мораль в финале. Вслед за блестящей черной комедией «Изображая жертву» у Серебренникова на этот раз получилось нечто банальное и эклектичное.

Сексапильная актриса, выдуманная история, красивая кинокартинка, купола белых-белых церквей, пьяная-расчумазая Родина, рашн сам себе страшен. Честность наша в водяре, сущность наша в туберкулезной блевотине и уголовной матерщине, спасение наше во всепрощении и всепокаянии. Вот тебе и Юрьев день: православные, да она же святая! Как часть кинопроцесса это кино полезно, поскольку провоцирует дискуссию — впрочем, довольно беспредметную, уносящую к Толстому с Достоевским, а то и к библейским истинам. Под купола белых церквей, где один только святой дух и витает.

Очень головное и, на мой взгляд, очень нечестное кино: ухоженный московский интеллектуал вслушивается в тихое рычание Родины и старается подверстать услышанное (якобы) под чужие сюжеты. Сценарий Арабова (судя по фильму) — чрезвычайно литературный; поэтому даже хорошие актеры (Раппопорт, в первую очередь) то и дело фальшивят. Серебренникова бросает от красивостей в гадости — и там понять, где преднамеренный, иронический китч, а где — уже собственный, не получается никак. Чем глубже в притчу, тем больше отказывает вкус. Ощущение тотальной неправды.

Исторически Юрьев день был праздником на Руси — но вдумаемся в страшноватый смысл этого праздника: ведь это был день, когда рабы могли добровольно поменять себе хозяев. Поменять, оставаясь рабами. Фильм подводит к ощущению, что с тех пор ничего другого в России, в сущности, и не празднуют. «Юрьев день» — это сюжет о самоосквернении, о том, что только забравшись по уши в дерьмо можно рассчитывать на понимание тех, кто оттуда никогда не вылезал и вылезать не собирается. К сожалению, собственно законченного кинопроизведения нет. Единство эстетического эффекта, производное от мастерства, отсутствует: слишком много, слишком неразборчиво и бессистемно всего намешано. Похоже, что режиссеру жаль любого эпизода, он ничем не хочет пожертвовать во имя целого — недостатки ровно те же, что и в предыдущем фильме «Изображая жертву».

«А ля Рюс, а ля Рюс, / Я тебя не боюсь, / Я тобой, а ля Рюс / Упоюсь, утоплюсь». Есть вопрос такой у зрителя — милиционер маленького нигде-городка видел по телевизору оперную певицу, и — запомнил ее в лицо, и — узнал. В первое верится с трудом, во второе не верится совсем, ну а дальше пошло-поехало.

Наверное, и сценарист, и режиссер хотели сказать что-то важное о русской душе и русской жизни последних лет, а получилось нечто невнятное: и драматургия, и герои, и окружение. Какой-то абсолютно фальшивый вышел фильм, не имеющий отношения ни к жизни, ни к искусству, ни к народу, ни к интеллигенции. Задуманное сценарием юродство главной героини в режиссерском воплощении превращается в неопрятное безумие. Вся иррациональность бытия выглядит надуманной, картонной. Раппопорт, увы, играет дурно, с неверным перебором. Какого-то плохого вкуса кино. Мое впечатление, что театральный баловень Серебренников не понимает природы кинематографа.

Сценарий Юрия Арабова был вызывающе провокативен. Тем и интересен. И тем интересен, для кого «загадка местной души и здешнего пространства» все еще предметы для глубокомысленных или спрофанированных споров. Рискованный и глумливый текст Арабова, которого я нежно люблю, требовал совсем другой режиссуры. Фильм же Кирилла Серебренникова смотреть невыносимо. И — по единственной причине: из-за его срамного китча. А все разговоры про фальшак или сюжетную липу мало что объясняют. Я лично в так называемый здравый смысл еще меньше верю, чем в так называемые притчи. Разделение зрителей фильма идет не между поклонниками парадокументализма или гротескных метафор. А между теми, кого режет по живому пошлость и кого она ублажает.

Сочувствую людям, которые увидят в фильме «идиотизм провинциальной жизни» (на что наталкивают реплики о низкой зарплате в больнице и единоросский медведь на футболке, которую отказывается покупать бесследно исчезнувший сын героини). Завидую тем, кто с увлечением досмотрит до конца эту претенциозную притчу о возвращении к истокам, духовности, Богу и «считает» все цитаты, аллюзии, намеки и приколы (за первые десять минут их, кажется, было шесть, а потом я считать устал). Жалею актрису Ксению Раппопорт, которой пришлось изображать не характер и даже не типаж, а какую-то человекофункцию, голый символ (правда, и за это она получила какую-то премию). Удивляюсь великодушию критиков, находящих в каждом деянии Кирилла Серебренникова новые глубины и высоты. Получается, что со сценариями Арабова удается как-то справляться только Сокурову.

Дистиллированная пошлость в каждом сюжетном повороте, в каждом кадре. Если намеренная, концептуальная, тем гаже. Кроме всего прочего, это редкий фильм, к которому у меня идеологическая претензия: вот ровно все, что призывают меня принять и христиански полюбить Арабов и Серебренников, я не-на-ви-жу.

В эту картину вложено много таланта. Имногое в ней могло бы состояться, если бы получилось менее жирно. А так чрезвычайно интересный сюжет распадается на сценки, каждая из которых прописана с невероятным усилием. Всездесь как-то чересчур, всего «too much» — и пафоса, и красот, и уродств, и, более всего, демонстрации режиссерской мускулатуры.

Русская симфония
3D
3D
Полночь в Париже
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»