18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Дикое поле

Этот фильм трудно отделить от сценария, написанного главными кинописателями 90-х годов — Луциком и Саморядовым — как будто специально, чтобы заблокировать киномысль надолго. Нашелся только один смелый человек- Мизаил Калатозишвили, который подошел к этому тексту без ложного пиетета и обрел в нем источник вдохновения для создания хорошего фильма — без претензий на шедевр. И очень правильно поступил, ибо псевдошедевров у нас и так хватает.

Очень хорошая неровная картина, которую хочется местами поправить. Для начала — отрезать конец. Если поле дикое, то и героя спасать никто не должен. Получил ножом в живот. Дверь захлопнулась. Титры. Чего это его несут в одеяле по степи? Откуда возникли эти добрые люди? И при чем здесь эти теплые порывы, уносящие туда, в сторону уютных 60-х? Поле не диковатое. Поле дикое. Там голову врага лопатой и череп на пепельницу шутки ради. Иногда актер — спасенный главный герой — входит в картину не через ту дверь. Неплохо было бы ему побичевать в степи без еды, воды и художника-постановщика. И тогда бы все, может, и встало на свои места. И все же картина оставляет сильное впечатление.

Пули летают в поле с дикой непредсказуемостью, так что непонятно, кто в кого и почему стреляет. В центре этого жужжащего и жалящего роя — хибара, в ней одиноко живет врач. Он извлекает пули из продырявленных тел и лечит всех, кто к нему приходит или кого привозят. Регулярно наезжает милиционер, считающий, что он отвечает за порядок на вверенном участке. Ему говорят: чего ездишь! Ты что, не слышал, что советская власть кончилась! Из какового эпизода мы уясняем время действия: где-то вскоре после 1993 года. Еще наезжает, видимо, из райцентра средних габаритов медицинский чиновник. Говорит доктору, что лекарств нет и не будет. Но зарплату за два месяца вперед вручает — потому что потом, может, и денег не будет. Из какового эпизода мы уясняем, что действие продолжается и в наше рыночное время. Сценарий фильма «Дикое поле» Петр Луцик и Алексей Саморядов написали в1994 году. В 2006 году на сценарий наткнулся и к 2008 году поставил фильм Михаил Калатозишвили. Знаменитый внук великого деда. Дед, Михаил Калатозов, полвека назад выпустил со своей руки в мировое кино журавлей, и они полетели над полем жизни, веря, что после Победы поле уже не одичает.

Мне кажется, что это сон о русских девяностых. Сценарий, несмотря на метафоричность, очень сросся со своим временем, и режиссеру жалко его оттуда выковыривать. Я тоже люблю эту тоску, но не люблю сны в пересказе.

Один из лучших фильмов последнего времени, и слово «последнего» тут воспринимается буквально, как мифологическое время перед концом или началом времен. Весь фильм — про нейтральную территорию между «здесь» и «нигде», между предсмертием и послесмертием, и на этом диком поле застрял человек, который просто делает свою работу. Не Харон, а реаниматор, не Стикс, а степь, живое здесь перетекает в мертвое, а мертвое — в живое. И никто никогда до конца не умирает. В первую очередь это относится к авторам сценария, гениальным Луцику и Саморядову.

Не может же быть чистым совпадением то, что чуть не половина заметных фильмов года — про героя-врача, затерянного в энтропийном хаосе условно- русской глубинки? «Бумажный солдат» Германа-младшего, «Морфий» Балабанова, «Дикое поле». Доктор едет, едет сквозь снежную равнину. Может, витает уже в воздухе ощущение, что родине нужен не холодноглазый чекист-силовик, а доктор? Впрочем, судя по кино, шансов вылечить пациента у врача немного: куда реальней заболеть самому. Да и известный государственный муж, обещая прислать доктора известному предпринимателю, имел в виду явно что-то другое.

Невозможно смотреть на эту миленькую картинку с обаятельными, но по сериальному проходными героями и не думать о том, какими богатырями выглядели бы они, доведись авторам снять это кино. Может, не всегда нужно заканчивать работу, начатую другими? Ведь речь не о сироте, взятом на воспитание, а о самодостаточном произведении. И там, где у Луцика с Саморядовым раззудись плечо, размахнись рука, у Калатозишвили портативная безотходная газонокосилка. Грубо говоря, кишка тонка. Поэтому фильм получился похожим на зародыша гигантских размеров. Масштаб очевиден, но состояние эмбриональное.

Фильм, на котором роковым образом сказалась разница творческих темпераментов режиссера и сценаристов. Озирая дикую степь глазами доктора, Михаил Калатозошвили свел суть притчи к бессмысленному разговору об интеллигенции и народе (варварах). В то время, как Луцик и Саморядов, безусловно, отождествляли себя именно с варварами, которые в огне не горят и в спирте не тонут. Попытавшись же придать притче христианский смысл («Бог отвернулся от России»), режиссер из менил еще и язычеству этих «детей чугунных богов». Поэтому фильм кажется имитацией, а не экранизацией сценария Луцика-Саморядова и, по мере действия, все больше и больше напоминает «Дни затмения», фильм замечательный, но совсем из другой оперы.

Диким полем в Российской империи назывались ничейные земли, пограничье между государством и кочевниками. Главный герой, доктор Дима, кажется младшим братом доктора Малявина из «Дней затмения»: что он, тонкий умница, делает в глуши на границе то ли с Кавказом, то ли с Казахстаном, без медикаментов спасая убийц и алкоголиков, они же — неудачливые любовники и остроумцы? Отчего реальность такая зыбкая и дновременно такая узнаваемая? Вечная русская метафизика вписана в суровые реалии двухтысячных в глубинке. На ум приходит сначала Платонов «русский — это человек двустороннего действия. Он может жить туда и обратно, и в обоих случаях останется цел»). А потом Хармс: «Хорошие люди, но не умели себя поставить». Жаль, что у доктора так грустно все вышло. Отличный сценарий, прекрасные диалоги, твердая режиссура.

Я рада, что иногда «рукописи не горят», и в другом уже столетии сценарий нашел достойного режиссера. Фильм следует смотреть серьезно и внимательно. Драматургия сложная — из внезапных визитов к доктору окрестных мужиков по поводу разных чрезвычайных происшествий, грозящих смертельным исходом. Загадочная угроза — беглый странствующий по степи бандит — маячит где-то на периферии сюжета, и режиссеру приходится справляться с жизнью какая она есть. Михаил Калатозишвили не просто справляется — на мой взгляд, это высший пилотаж — когда режиссуры не видно, о ней забываешь, вглядываешься, прислушиваешься к тому, что тебе хотят показать. Иной раз даже и смеешься. Диалоги классные, многозначные. Мужики несут вздор, до боли знакомый, ропщут, один вот войны возжелал — «без войны скучно», но все это на фоне разоренной больнички, на грани жизни и смерти, на границе оседлости и кочевья — воспринимается как-то объемно, не только глазами терпеливого доктора, но и нашими, читавшими про чеховских докторов, а также Льва Гумилева. Мне в этом фильме оказалось все по душе — и пронзительный финал, и не срепетированный юмор, и жуткие, но не омерзительные подробности врачевания в диком поле.

В каждом сценарии Луцика и Саморядова хранится буйный запал диких ранних девяностых, когда в cчитанные дни распавшаяся монументальная цивилизация обнажила зияющие пустоты, дикие поля и ледяные пустыни, по которым бродили и буйствовали брошенные на произвол почти первобытного существования и ставшие от этого лихими человеки. Вынутые из этого контекста и подтекста сценарии немедленно превращаются в абстрактные притчи, их электричество заземляется, перестает бить током. По сравнению с отчаянно развеселыми «Детьми чугунных богов» и идейно-концептуальной «Окраиной», «Дикое поле» Калатозишвили кажется фильмом почти благостным, безопасным и позитивным донельзя, несмотря на все перестрелки, поножовщину и безвозвратно спившийся контингент. Поле снято оператором так, что не просторами давит, а послушно лежит у ног героя и удачно вздымается на горизонте комфортными холмами, чтобы заслонить пугающую беспредельную даль. Его дикость обычна и привычна, оно вполне свое, обжитое, родное, это те самые «родные просторы» (то, что это оксюморон, стало как-то заметно только в постсоветское время). Главный герой, доктор Митя, конечно, борется с энтропией голыми руками, как и положено по сценарию, но точка зрения режиссера и актерская интонация таковы, что мы уверены — он ее, эту энтропию, точно победит. В фильме совсем нет отчаяния и тревожности начала девяностых, зато есть нынешнее бодрящее «все будет хорошо».

Доктор Чехов в кошмарном сне профессора Гумилева. Дряхлая, как жопа старой собаки, метафизика: прах и  пыль- основная фактура бытия. В этой пыли — самовозрождающаяся, бессмертная дикая сила жизни, не требующая врачевания. Под пылью — животворящая святая Русь. Словом, бесконечно прокисшие и чудовищно ходульные идеи в банальнейшем исполнении. Все так плохо, что кажется почти шедевром бессмысленности. Кавычки притчи, содержащие всего лишь горизонт самого автора. Горизонт на уровне праха. Автор — на уровне абырвалг. Неизобретательно, самозабвенно пошло. Это главные слагаемые успеха. Факультативные (для особых ценителей прекрасного): только одно слово «блядь» на всю картину, мосфильмовский коридор, изображающий приятную и знакомую морду народа, балетная дистанция к смерти/крови/телу/предмету врачевания (типа, о душе же!), здоровенькая и бодренькая полноцветненькая картинка привычного формата. Короче: классический советский социалистический обход ебли, милые дамы.

С драматургией Луцика-Саморядова режиссер обошелся бережно, аккуратно, с пиететом. Поместил абсурдистский сценарий, прошитый черным юмором, в гладкий артхаусный стандарт, то есть обошелся с ним с максимальной серьезностью. Из-за чего оригинальный материал недосчитался той самоиронии, которая среди прочего отличала луциковский фильм, да и абсурд куда-то выветрился.

Опять степь. Казалось бы, сколько можно? Выяснилось, что можно, если изобразить ее не как природно стихийное, а как хлипкий задник, загибающуюся декорацию, которую вот-вот перелопатит большая жизнь, притаившаяся за краями медленных и иногда даже театрально-сценических кадров. Природа как условность, живые как мертвые, жизнь как смерть — все это тянет на очень точное изображение русского абсурда, не феерического и стремительного, а ватного и тягомотного. Однако засасывает он круче любого урагана, который так и не появляется в этом пустынном пространстве. Лучшая из всех существующих экранизаций Луцика и Саморядова, написавших настоящий русский вестерн, в котором кто-то убивает когото просто за то, что он существует.

Странный случай: гениальную прозу Луцика и Саморядова снял смиренный режиссер, которого в этом фильме словно бы и нет. А экран дышит, тревожит, смешит и пугает. Архитипические герои тут живее всех персонажей наших записных натуралистов; степное пространство возводит абсурд в эпический жанр, а Олегу Долину в пору в вестернах сниматься. Но уже не здесь, а там.

Серьезное высказывание о стране, которую мы потеряли, так и не обретя новой. Мне кажется, что Михаил Калатозишвили уловил интонацию Луцика и Саморядова (с которыми мне когда-то посчастливилось работать) и разглядел их героя, человека, пришедшего ниоткуда и ушедшего никуда. Он словно почувствовал в нем самих Луцика и Саморядова, взявшихся из воздуха и канувших в пространство.

«Дикое поле» напомнило мне «Эйфорию» Ивана Вырыпаева. Та же немота, та же неготовность режиссера погрузиться в человеческие отношения. Этот фильм не хочет ничего сообщить о людях и о времени, в котором они живут. За визуальным даром, который, кажется, присущ режиссеру, скрывается пустота.

Я давно уже формирую школьный курс по российскому кино, и «Дикое поле» явно войдет в него на правах эталонного кинопроизведения, о котором отличницы будут писать отличные сочинения.

«Дикое поле» поставлено по сценарию Пети Луцика и Леши Саморядова, которых уже много лет на свете нет. У них все про буйных, про кровь да анархию. Кроме них самих, справиться с их сценариями никто толком не мог. Михаил Калатозишвили и не стал. Вместо эпоса необузданных сил и кровей, необъезженных пространств и безвластия неожиданно предъявил внутреннюю тишину, как-то связанную с честностью труда и неотменимостью дела.

Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»