18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Отрыв

Скорее всего, Александр Миндадзе взялся за режиссуру не то чтобы не от хорошей жизни. Жизнь у него по сравнению с другими сценаристами была как раз благополучная: его тексты постоянно реализовывал высококлассный режиссер, неукоснительно соблюдающий профессиональную этику, не пристраивающийся в качестве сосценариста, всем своим публичным поведением выражающий несовременные дружелюбие и лояльность по отношению к сотруднику. Об их работах принято (было?) говорить — «фильм Абдрашитова-Миндадзе». О каких еще тандемах у нас так говорилось? О Германе-Кармалите? Но там все ж таки печать в паспорте. А вот, к примеру, «Михалков-Адабашьян» или «Михалков-Ибрагимбеков» при аналогичных к тому основаниях коллективный язык нашего сообщества почему-то не поворачивался произнести. О прочих тандемах — тоже молчание. И тем не менее мягкий и благополучный Миндадзе взбунтовался. Не против конкретно Вадима Абдрашитова, потому что последний по времени фильм по его едва ли не самому заветному сценарию снимал не Абдрашитов, а другой режиссер.

Наш знаменитый сценарист не первый и наверняка не последний кинодраматург, кто дерзнул освободиться от «режиссерской зависимости». Лет этак сорок назад такие бунты прокатились по европейскому кино: Пазолини в Италии, Роб-Грийе во Франции, Конвицкий в Польше вышли из-за своих письменных столов на съемочную площадку и потом, не оставляя основного занятия, время от времени на нее возвращались (Пазолини постоянно, до самой смерти). Тогда это странное движение было названо «бунт сценаристов», и под таким именем оно вошло в историю кино.

В «Отрыве» предложена та же эстетическая модель, что обкатывалась в «Армавире», «Времени танцора», «Магнитных бурях». Это фильм о катастрофе, в результате которой происходят непоправимые тектонические сдвиги. Миндадзе раньше других, раньше всех почувствовал, что рухнули устои бытия. Видимость жизни вроде бы сохраняется, а ее несущие конструкции рассыпались в прах. С «Армавира», а возможно, и с «Парада планет» драматург мучается тем, чтобы тема катастрофы обрела поэтику катастрофы. Но материал кино вообще и навык нашего советско-русского кино этому бешено сопротивляются. Сотрясение основ и устоев не может выстроиться в фабулу, а куда же нам без нее, родимой? В «Отрыве» мы видим это отчаянное единоборство замысла с фабулой. Ночной бег снятой со спины толпы на место катастрофы по-настоящему ужасен. Ужасна возникшая ниоткуда орда мародеров, — вот уж на самом деле пузыри земли. Бешеная езда, хождение по водам, вдруг разверзшаяся первобытность, — таков зачин. Развитие же — это усмирение инстинкта (досознания, подсознания) логикой обыденного поведения. Горе плавно конвертируется в месть — иллюстрацию известной по газетам печальной истории. Получается какое-то краткосрочное отчаяние?

Название «Отрыв» экспрессивно, но, как кажется, неточно. «Отрыв» — движение вверх. А тут провал, обрушение… и все — в замысле — валится в тартарары.

Главное достоинство «Отрыва» в том, с каким неослабевающим вниманием его смотришь, как он цепляет и не отпускает, как заставляет на протяжении полутора часов недоуменно и напряженно морщить лоб, пуская в дело все извилины (сколько бы их ни было). Главный недостаток — в том, что морщины после просмотра не разглаживаются: не наступает ни катарсиса, ни элементарной ясности. Александр Миндадзе — мастер с большим будущим (если позволено так говорить об авторе со столь славным прошлым, пусть сценарным, а не режиссерским), но в его дебюте все-таки слишком много лакун и черных дыр. Может быть, дело в том, что публика поглупела и распустилась со времен «Парада планет» и «Армавира», — а может, в том, что безумно талантливому режиссерудебютанту не хватило жесткой продюсерской руки, благодаря которой фильм «Отрыв» нашел бы более широкую аудиторию.

Я видел «Отрыв» на «Кинотавре», контекст которого изрядно навредил картине. Большинство фильмов-участников фестиваля — независимо от их художественных достоинств — страдали анемией, аутизмом и боязнью прямого высказывания. Сбивчивый и путаный режиссерский дебют Миндадзе выглядел тогда самым аутичным. Казалось, что без твердой режиссерской руки Абдрашитова социальные метафоры Миндадзе потеряли гипнотическую силу, превратились в неразборчивые каракули. Возможно, так оно и есть, для подтверждения неплохо бы «Отрыв» пересмотреть. Если бы не одно «но»: отдельные эпизоды фильма вызывают почти физическую боль в сердце, а это сильный довод в пользу Миндадзе-режиссера.

Энергетика с экрана прет невероятная, но толку от нее мало. Поневоле задумываешься: а зачем нам это показывают? После просмотра оказалось, что все, в общем, довольно просто и ясно… было когда-то написано в сценарии. Но фильм (вероятно, совершенно сознательно) снят вне какой-либо видимой логики. Чтобы мы не о сюжете задумывались, а чувствовали общее состояние и проникались. В последние годы из сценариев Миндадзе стали уходить глубина и психологизм, зато ощущение сюрреалистичности оставалось неизменным. В итоге оно полностью задавило и сложность отношений, и тонкость характеров. А с ними исчезло и главное — постепенное прорастание вполне реалистических коллизий в Притчу.

Фильм Александра Миндадзе показал, чего именно не хватало ему в тандеме с Вадимом Абдрашитовым, несмотря на все удачи их творческого союза. Миндадзе снял кино, в котором, как кажется, режиссер сильнее драматурга. Потому что история, рассказанная в фильме, производит куда более мощное впечатление на внутреннем, чувственном уровне, чем на сюжетном. Обстоятельства места и времени, мотивировки, объяснения сдвинуты в сторону, а то и вовсе сметены, уничтожены. Остается одно только чувство восторга, запечатленное в главном герое, абсолютно неуместное, грешное и неприличное. Но чем дальше герой продвигается в расследовании катастрофы, тем полнее его чувства, тем больше он проникается тайной и опасностью, как будто средневековый крестьянин, случайно попавший в сказку с драконами и пиратами. Никакой конкретики, никаких бытовых объяснений, но торгующий на рынке китайскими игрушками человек, живший в женском измерении повседневности, вдруг прорывается к мужскому пространству риска и там цепенеет от восторга… Момент его трагедии оказывается и его звездным часом. Жестоко, негуманно, но правда.

Разорванное в клочья повествование, за которое укоряют Миндадзе, — слава богу, не является ни эстетским выпендрежем, ни жестом отчаяния от неспособности обуздать сюжет. Я бы сказал, что это даже не эксперимент: все-таки со времен «Взлетной полосы» Маркера и «В прошлом году в Мариенбаде» прошло уже полвека, пора привыкнуть к тому, что осью фильма может быть паралогика. Сообщающиеся сосуды эпизодов «Отрыва» — единственно возможная конструкция для того, чтобы выделить из слов чистое ощущение. И ощущение это психоделическое: ты принимаешь правду о закадровой катастрофе не по частям, а сразу, во всей ее противоречивой полноте. Это как слышать цвет или находиться в трех местах одновременно. Конечно, поражает тщательность этого кажущегося хаоса, — похоже, даже ручная камера дрожит тут в досконально расписанном ритме. И мучит стыд: к нам вышел большой режиссер, а мы и не повернулись.

Замечательный фильм. Я искренне удивлен всеобщими жалобами на то, что «ничего не понятно»: по-моему, все предельно понятно — в том числе в повествовательном плане. Другой вопрос, что «Отрыв» открыт разным эмоциональным трактовкам, — ну так это скорее достоинство, чем недостаток. И в том, что он заставляет зрителя несколько напрячься, я ничего дурного не вижу. Единственное, возможно, фонограмму стоило сделать почище: по крайней мере, на той копии, что я смотрел, некоторые фразы было ну совсем не разобрать, и это, наверное, уже лишнее препятствие. Так или иначе, но Миндадзе, лишившись посредника между своим текстом и аудиторией, Абдрашитова, не смешался, а заговорил, на мой взгляд, еще более уверенным голосом, чем раньше.

Настоящий мастер-класс по основам кинодраматургии, практически не оставляющий места критике как оценочной инстанции. Выясняется, что если в кино есть хорошая драматургия, то и не нужно никакого «действия». Это вам не гостелеканал. Когда есть субъект кино, предикаты приложатся, а субъект у Миндадзе есть. Сам он это или не сам (Виталий Кищенко выше всяких похвал), однако в монтажном ритме проявляется человек, живущий здесь и сейчас, живший вчера и намеренный жить завтра. Не выживать, не заниматься имитацией жизни при помощи брендов, геджетов и девайсов, а честно жить в отмеренном ему времени. Все авиакатастрофы, разборки, поездки, драки и поцелуи — фуфло, когда люди, оказывается, понимают друг друга только без слов и только с первого взгляда. И государства никакого нет, и не надо — обойдемся. Дышите глубже.

Техногенные катастрофы в отличие от природных катаклизмов, заставляющих, при всей их трагичности, смириться с судьбой, открывают иррациональную сторону жизни, обнажают мир абсурда, который обычно надежно прикрыт функциональностью техники. Только что вокруг были уверенные в себе профессионалы — и вот в одно мгновение обнаруживаются беспомощность операторов, бестолковость диспетчеров, трусость и некомпетентность экспертов, вообще полный блеф жрецов нового бога, от имени которого управляют современной техникой. Те, кого катастрофа затронула лично, словно отбрасываются на другую планету и с какого-то момента обретают способность ничему не удивляться. Фильм Александра Миндадзе как раз об этом. Идея, безусловно, верна, однако ее исполнение, на мой взгляд, лишено необходимой в таких случаях точности. Во время просмотра фильма у меня периодически возникал не слишком корректный вопрос: а ты сам-то понял, что сказал? Но я, конечно, готов все списать на собственное недопонимание происходящего на экране.

В разных интервью Миндадзе пытался объяснить, как частная история заблудившегося чувства пересекается с нашей общей историей, но, кажется, так и не был услышан. Разрыв с прежним «я» — для Миндадзе метафора страны, которая двадцать лет назад отказалась от прошлого, и его отсутствие и сейчас ощущается как фантомная боль на месте ампутированной конечности. Персонажи «Отрыва» — кентавры, существа, которые к старой половине тела пришили себе новую. Главный герой, как и многие, давно живет случайной, временной жизнью, жизнью на перекладных, в разлуке с самим собой. Миндадзе смотрит на сегодняшнее лицо страны как на лицо пациента после пластической операции, сохранившего свои внутренности, но пугающе изменившего внешность. Потому «Отрыв» — это еще и фильм о нации, сочинившей себе «поддельную реальность» из подвесных потолков, стеклопакетов и чартеров в Египет. В новой, заявленной общественной стабильности Миндадзе продолжает чувствовать пустоту там, где другим видится монолит.

Один из отцов-основателей социалистического сюрреализма прибег к испытанному методу и в своем дебютном фильме, добавив присмотренную за рубежом, у фон Триера, ручную камеру. Меж тем социалистический сюрреализм был хорош именно и только как паразитарное производное от классического соцреализма, как своего рода эзопов язык, позволяющий многозначительно намекнуть на реальные общественные проблемы. Надобность в иносказаниях такого сорта отпала, а подлинная многозначность так и не пришла… Фильму хочется вписаться куда-нибудь между «Шестым чувством» и «Малхолланд-драйв», а вместо этого он попадает в молоко «армавирского» разлива, оборачиваясь очередной фестивальной безделкой. В заслугу режиссеру можно поставить разве что убедительный (и небанальный) кастинг.

Миндадзе как никто в нашем кинематографе может написать настоящую устную речь. Те самые обрывки слов, интонаций, не договоренные до конца предложения, из которых складывается устное понимание, но имитация которых на письме почти ни у кого не получается. Этот фильм сделан по правилам устной речи: коммуникация очень многое оставляет за скобками как очевидное для говорящих — мы же тут свои, мы всё видим, понимаем, чего жевать по-пустому… Потому возможны любые недомолвки, недоговоренности, пропуски в сюжете и характере: Миндадзе апеллирует к некоему общему и внутреннему ужасу каждого человека перед катастрофой, который разъяснит все происходящее на экране лучше любых слов или действий. Именно эта апокалиптическая психология, экзальтированная и отмороженная, производит сильнейшее впечатление: не про жизнь после смерти, а про смерть после смерти. Смотреть почти невыносимо, но забыть почти невозможно.

«Отрыв» Миндадзе — скелет хорошего фильма. То есть конспект. Пропущено все несущественное. В результате получился детектив без разоблачения, загадка без отгадки.

Пожалуй, самый противоречивый фильм года. Миндадзе поставил перед собой тяжелейшую задачу — сделать кино, которое оказывало бы воздействие на физиологическом уровне. Сцены бега родственников к самолету, разгон солдатами мародеров, — чистый обморок. Сочувственные лица скотов из проверяющей комиссии — чистый морок. Физиология распаренных выживших членов экипажа — мучительное отвращение. Однако градус истерики доводит происходящее до гротеска, за которым уже каждому остается только прислушиваться к самому себе — разорвалось сердце или так, перестукнуло.

Налицо все элементы, из которых должна была сложиться удачная картина. Многообещающий сценарий, ситуация социальной катастрофы, фирменный стиль Миндадзе-Абдрашитова, хорошие актеры, — все присутствует, но, увы, фильм не получается. Видимо, Миндадзе без своей второй половины никак не обойтись.

Кощунственная мысль: какие же титанические усилия должен был прилагать целых тридцать лет Вадим Абдрашитов, чтобы дисциплинировать мысль Александра Миндадзе, если последний, встав за камеру, снял столь мучительно невнятное кино. Его главная беда даже не в том, что режиссер периодически берет точную и сильную ноту, но каждый раз обрывает ее. Беда в дежавю. Возникает ощущение, что Миндадзе упорно старается переснять «Парад планет» и «Армавир», — увы, уже снятые раз и навсегда Абдрашитовым.

Я знаю, что программа «Закрытый показ» очень долго искала людей, которые бы согласились высказаться против картины Миндадзе. Видимо, никто не хотел ругать фильм — в силу безусловного уважения к этому автору и человеку. И я не сразу согласился. Но меня обидело, что Миндадзе не включил меня в круг предполагаемых зрителей этого фильма. Хотя я бы очень хотел быть в этом кругу. Я все делаю, чтобы быть в этом кругу. Я посмотрел фильм три раза, но полагаю, что кинематограф, даже великий и элитарный, все-таки должен быть рассчитан не на двух зрителей, а на несколько большее их количество. Мне кажется, «Отрыв» несправедлив к тем, кто, в отличие от меня, не смог заставить себя совершить трудную работу по расшифровке этого, в конечном счете довольно простого, послания.

Нельзя сказать, чтобы прыжки в параллельную реальность давались легко: фильм задыхается от собственного нервного ритма и проваливается в воздушные ямы. И все же Александру Миндадзе и его экипажу (состоящему из оператора Шандора Беркеши и группы отличных актеров, а не «медийных лиц») удается совершить довольно мягкую посадку. Это доказывает, что возможно и такое кино, которое, как было сказано по другому поводу, делается «не шишками головного мозга, а его впадинами». И притом не имеет ничего общего с импровизацией: для того чтобы подобный фильм был снят режиссером-дебютантом, сначала его должен был сочинить классиксценарист.

Первые двадцать минут я сидела и думала, как это кино могло не понравиться. А потом поняла: в нем нет истории. Зато в нем есть бешеная, завораживающая, непонятная энергия. Мне кажется, что продолжайся этот фильм еще час — я бы его смотрела так же. Как сеанс гипноза.

Дебют Александра Миндадзе в режиссуре для меня, безусловно, главное событие этого года. В наше время, которое меняет людей до неузнаваемости, когда им приходится мимикрировать, чтобы за ним угнаться, Миндадзе остается самим собой. И десять, и пятнадцать лет назад его волновала человеческая боль; и тогда, и сейчас он задается вопросом: как в нашей стране жить и выживать? Как тогда, так и сейчас он бесконечно искренен. В фильме «Отрыв» я ощущаю личную растерянность художника перед сегодняшней жизнью.

Выдающийся, как всегда у Миндадзе, сценарий. Великие, лучшие в русском кино диалоги, где литература и жизнь сходятся в боксерском клинче. Режиссура, о которой впервые за долгие годы можно сказать: европейский класс. Неслыханный до сих пор на отечественном пространстве, на поле интеллектуального кинематографа, монтаж: одновременно ужасающе динамичный и физиологический, суггестивный. Триллерсон Достоевского-Линча, объединяющий победы Голливуда и достижения советской (русской) литературы-кино. Можно было бы сказать, что это работа в зоне мейнстрима с напряжением артхауса, если бы не были столь пошлыми оба термина. Производство Константина Эрнста тупо курит в углу. Редкая и дорогая (в сердечном, а не в материальном смысле) попытка обратиться к материалу национальной катастрофы (она же русская трагедия) в формате блокбастера. Однако в блокбастерах, даже катастрофических, победа добра над злом неотменима. Главная претензия к фильму, которая может звучать как приговор: пессимистический, под дых, финал. Приговор то ли исторической мизантропии автора, то ли русской цивилизации вообще.

Ковалов
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»