18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: В темноте

Далеко не лучшая работа Дворцевого. Может быть, он слишком долго ее строил, не знаю. Удивляет банальность взгляда на бедного человека, который плетет авоськи, а потом на улице пытается хоть кому-нибудь, хоть бесплатно их всучить. А «равнодушные люди» бегут мимо, не удостаивая униженных и оскорбленных… Впрочем, иной раз самый банальный документ может так взволновать, что никакие «изыски» не сравнятся с ним по силе пробужденного впечатления. Но здесь такого чуда или вдруг — оторопи — не случилось.

Картина безусловно выдающаяся, уводящая от частного случая к широким философским обобщениям, открыто не высказанным, но как бы закодированным в структуре картины. Не каждому удастся разгадать, подобрать ключи к замыслу. Однако тот, кто это сделает, безусловно получит от просмотра огромное удовольствие.

Знаю, что научится бриться на чужой бороде невозможно. Но, тем не менее, для меня очевидна проблема фильма «В темноте», которой хотелось бы избежать в собственных работах. А именно — когда до начала съемок документальной картины у автора существует жесткая, я бы даже сказал железобетонная конструкция фильма. И как бы реальная жизнь не сопротивлялась, автор ее насильно впихивает в собственные лекала. И каким бы сильным ни был автор, в конечном счете жизнь прорывает эти стены, и получается некая бесформенная конструкция. Хотя, справедливости ради нужно сказать, что фильм «Счастье» и в большей степени «Хлебный день», были сделаны в той же методологии, и режиссеру сопутствовала удача.

«В темноте» для режиссера — фильм принципиальный, отчаянная и во многом удавшаяся попытка уйти от уже наработанных приёмов и накатанных сюжетов, которые принесли ему мировую славу. На мой взгляд, это фильм о разнице между «смотреть» и «видеть», — здесь и сейчас. Герой картины (его уже не забудешь), конечно, и конкретный человек, со своей бедой, и медиум автора, с его вниманием к беде всеобщей — слепоте к чужому горю. Только ограничение зрения, показанное, а скорее, доказанное непосредственно в кадре, создаёт напряжение преодоления буквально не определяемой слепоты, которое позволяет подумать о возможном вмешательстве третьей силы, — режиссера, стоящего за камерой. Режиссер в конце фильма и вмешивается — помогает. Однако, за этим прямым до дидактичности ходом — не обнажение приёма, и тем более не катарсис а, простите, кредо мастера. Почти весь остальной материал наблюдения с естественным поведением героя в знакомой ему среде режиссер из картины выбрасывает. Возможно, чтобы не ступить на скользкую дорожку демонстрации самоигральных гэгов, которые так любят авторы фильмов об инвалидах, озабоченные тем, чтобы зрителю было интересно смотреть. Внезапно Дворцевой уходит от уже готовой созреть социальной метафоры, возвращая зрителя к конкретной боли там, где этого меньше всего ждешь. И его замечательный, с моей точки зрения, фильм становится тестом на лишенное автоматизма сострадание. Автор последовательно убирает из фильма всё, что ведет к запрограммированным реакциям на ситуацию, подпорки восприятия, оставляя нас если и не в темноте, то в пустоте.

Документальность этого фильма не раз ставилась под сомнение. Видно, что картина во многих местах срежиссированна, многое там придумано на условной съемочной площадке. Взять хотя бы историю строптивого кота и его хозяина. Но вопрос о документальности этого фильма, мне кажется, не совсем уместен. Здесь нет ни художественного, ни документального, а есть очень точный и очень деликатный метод, выбранный режиссером. Режиссер отвечает на важный вопрос — снимать героя или помогать ему? — и отвечает однозначно: да, помогать. Словно винт и гайку, Дворцевой пытается свинтить художественное и документальное, и ему это удается. Знаю, что Сергей сейчас снимает игровую картину. И фильм «В темноте» — это очень органичный переход режиссера-документалиста в игровое кино.

Незрячий герой — это, считай, подарок для документалиста: буквальным образом сбывается мечта о шапке-невидимке, надев которую, можно снимать незамеченным. Разумеется, это бытописание «ненужного человека», впаривающего прохожим плетенные авоськи — манипулятивное кино. Но совершенно ненаигранная пронзительность выплывает в один момент: когда «жестокосердный киношник» не выдерживает и влезает в кадр собирать раскиданные кошаком-“бандитом” бумажки.

На мой взгляд, фильм «В темноте», как это ни печально, не получился. В нем есть очень интересные сцены, но нет целостности, эпизоды не выстраиваются в образ, хотя направление поиска понятно. Чего-то не хватило. Может быть даже чуть-чуть.

Заранее предвижу неудовольствия: показывать одинокого слепого старика — так это у всех слезу вышибет, прием в кино ниже пояса; это не искусство, а публицистика, да еще и устарелая — ее или в «Телекурьер» конца 80-х, или на Запад, им такое нравится. Для начала скажу, что авторы фильма мастерски воспроизводят то, что слепой слышит. Звук приобретает совершенно другое качество: почти метафизическое. Так отчетливо и значительно скрипеть качели, жужжать муха, мурлыкать кошка могут только в ушах слепого. Это о слухе. А что видит слепой в своей «темноте»? Мне кажется, режиссер отвечает довольно странно: он, вот этот конкретный старик, видит белый цвет. Или даже свет. О белом — весь фильм: белые мотки пряжи, белая кошка, белые листы бумаги, которые она сбросила со шкафа, белый свет из окна, красота белых рук слепого в быстрой работе, его белая трость, и, наконец, «сумочки, беленькие, мяконькие, для лука, для картошки, для капусты, возьмите, даром отдаю». Их никто у старика не берет. Один мужик замечает: «Такие уже никому не нужны». Да, все ходят с полиэтиленовыми пакетами, авосек не видно. Вернувшись, старик плачет и утирается одной из своих «беленьких, мяконьких». Зачем он их плетет? Зачем пытается бесплатно раздать людям? Зачем у него не собака-поводырь, а кошка, которую он зовет «бандюгой», но ни разу даже не снимет со стола, только гладит, уговаривает, разговаривает с ней? Почему о детях, возвращающихся с продленки, выбегающих на перемене покачаться на качелях, он говорит как о собственных внуках? Почему ни разу ни одного слова обиды и горечи мы не слышим от него? Что написано на тех листах, которые уронила кошка? Мне думается, это блоковское «Я не предал белое знамя». Это смиренное достоинство подлинной святости. Фильм «В темноте» — фильм о свете, который несет в себе человек. Фильм потрясает.

Больше всего смущают снежной белизны листочки бумаги, которые расбрасывает столь же белая кошечка. (Что там на них такого ценного по мнению слепого написано или нарисовано?) Белый свет, в котором рождается картина Сергея Дворцевого — белесые осенние новостройки, только что выпавший снег, белые сеточки, которые плетет герой, и даже его седины — словно противостоит заявленной в титуле темноте. И мне кажется, что эта оппозиция намного сильнее и страшнее сентиментальной истории с раздачей сеток. Это одиночество начинается не с бесчувственных соседей и прохожих. Все проще. У поэта Всеволода Зельченко есть такая строчка: «На плечи слепому, как панцирь, надета его слепота». Здесь то же.

C 1994 по 2004 год Сергей Дворцевой снял всего четыре документальных фильма. Первый назывался «Счастье», последний — «В темноте». Все три предыдущих — про радость слияния с природными или социальными ритмами. « В темноте» — первый городской фильм Сергея и первый про несовпадение человека ни с чем. То есть, про одиночество. Хотя в глубине квартиры слепого старика, ведущего свой диалог с единственным собеседником кошкой, стоит еще одна кровать, и значит, старик не один. Ее можно было и не показывать, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но Дворцевой не из тех, кто готов подчищать реальность ради концепции. Одиночество старика онтологично, поэтому его не преодолеть даже шагом растерянного режиссера в пространство кадра. Об этом много спорили: стоило ли Дворцевому появляться перед камерой, чтобы помочь слепому собрать рассыпанные котом бумаги? Что это? Ответ недоброжелателям, которые кричали: «Почему вы не помогали старикам в „Хлебном дне“ толкать вагон?» Или естественный поступок нормального человека? Дворцевой шагнул в кадр, чтобы заступиться за всех документалистов, сказать, что мы тоже люди и… перестал снимать документальное кино. Вот уже несколько лет он занят игровым проектом. Удачи ему.

После просмотра фильма я еле сдержался, чтоб не позвонить Сергею и не попросить телефон главного героя. Скажите, что я сентиментальный болван, но мне очень захотелось поехать к черту на рога за плетеной авоськой. Потом подумал: авоська — все-таки плохая цена за очистку совести. И не позвонил.

Драматургия этого фильма безупречна. Трагикомическая экспозиция про человека и кошку — слепого человека и зрячую кошку. Напряжение, накапливающееся с каждой новой петлей авоськи. Точка кипения — или оцепенения — в сцене на улице, разрешающаяся слезами, которые почти невозможно вынести (камера смотрит, но в какой-то момент тоже в бессилии отворачивается к серым домам за окном). И вниз, вниз, под горку, отпуская потихоньку зрителя и героя — и последний всплеск-плач буянистой кошки-бандитки. В сознании застревает каждый эпизод — к примеру, как герой, стоя на дороге, шагает на тротуар перед каждой машиной и спускается потом обратно, и снова шаг на тротуар, и снова обратно, а его соседка все поет и поет, а он слушает, и только шагает — наверх, вниз, наверх, вниз, ощупывая поребрик белой тростью… Здесь правильно сделано даже то, что не положено, — к примеру, режиссер, рефлекторно бросающийся поднимать рассыпанные кошкой стариковские бумажки и врывающийся в кадр, чтобы хоть как-то, хоть что-то: да, эту эмоцию зрители разделяют. Это кино совершенное — и очень страшное, почти невыносимое. Потому что жизнь почти невыносима, режиссер в этом уверен. И только его герой вряд ли разделяет его точку зрения.

Очень хочется разгневаться на режиссёра. На всевозможные запрещённые приёмы, с помощью которых он жмёт из зрителя слезу. Ан нет. Поддаёшься с неожиданно лёгким сердцем. Понимаешь даже, что тобой бесстыдно манипулируют, — но почему-то кажется, что по делу и не зря; кажется, что оно того стоит. И ответ на это «почему-то» невероятно важен. Дело тут не в выдающемся таланте или профессионализме автора, не в смелости, с которой он нарушает конвенции; дело — в герое. Слепой одинокий старик, на первый взгляд, вроде бы органично вписывается в омерзительную череду изгоев общества, являющихся сегодня главными фигурантами документального отечественного кино. Вызвать в зрителях омерзение и тут же заставить его стыдиться — таков главный социальный проект этого кино. Замысел безукоризненный. Однако фильм Дворцевого наглядно показывает, в чём тут подтасовка. У его героя есть одно качество, напрочь отсутствующее у других: чувство собственного достоинства. Не наносное, не громкое — врождённое, естественное и незаметное, как дыхание. Именно отсутствие этого качества у большинства излюбленных нынешней документалистикой люмпенов — а вовсе не убожество их бытовых условий, не то, что они оказались в заложниках бездушного социума — вызывает у зрителя то самое отторжение, которого он вроде бы должен устыдиться. Но стыдиться тут нечего. Это просто трюк с подменой. В нищете может быть больше достоинства, чем в социальной адекватности: эта забытая святая истина явлена Дворцевым во всей своей незыблемой простоте. Ведь достоинство — единственное богатство нищих; единственное, что нельзя отнять у человека, если только он сам от него не откажется. Слепому старику по-человечески сочувствуешь, ибо он сохранил в себе человеческое, — невзирая на все тяготы «социальных условий». Потому что они здесь ни при чём.

Дворцевой, по моим ощущениям, единственный русский документалист, перед которым вопрос о смысле жизни и о поиске жанра не стоит. То есть он, по определению, знает, что смысл жизни, его, во всяком случае, заключается в привлечении внимания общественного к чему-то ужасному. Дворцевой это тот человек, который абсолютно четко видит болевые точки и ничем другим не интересуется. За это ему большое спасибо, потому что когда я вижу документальное кино в поисках реальности и поисках языка я сразу понимаю, что людям в этом жанре делать нечего. Реальность — вокруг, и язык адекватный ей выдумывать абсолютно не надо. Нужно просто брать камеру и припадать к мучительному источнику, источнику отчаяния. Вот Дворцевой это делает замечательно.

Библио
Skyeng
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»