18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Мамочки

Основный прием Расторгуева — игра с точками зрения. Сначала он загоняет зрителя в иллюзию (ты сочувствуешь паре влюбленных), а потом размалывает ее в крошево. Свои эксперименты над верой в человека Расторгуев проделывает сознательно и беспощадно, словно фон Триер какой нибудь. Люди для него — материал, а люди в «Мамочках» — материал особенно податливый. Это материя, утратившая четкие формы, потому что каждая кость тут была перебита в отдельности. Люди вне социальной сетки, жизнь которых не поддерживает ни один направляющий колышек. И они безропотно отдаются Расторгуеву, который доказывает моральные парадоксы, ставя опыты на живой натуре. Не думаю, что Расторгуеву захочется снимать игровое кино, в котором ему пришлось бы заменить свои живые, теплые игрушки на сценарные муляжи. Так или иначе, «Мамочки» доказывают, что в русском кино наконец, появился действительно новый режиссер, неуютный и заносчиво своевольный.

«Мамочки» сделаны режиссером с большим и нетривиальным дарованием. Взгляд его камеры в упор на героев не затуманил остроты бокового зрения, не отменил смелого отношения к материалу. А смелость Расторгуева (в этой частной хронике) состоит в том, что он сумел сбалансировать беспощадное изображение с невысокомерным, но и с бесслезным сочувствием. Оно возникает спонтанно, помимо воли зрителя.

Сегодня, когда одни документалисты упиваются бессюжетной фактурой, а другие рассказывают свои истории без всякого осмысления используемых форм, мастерское сочетание бесстрастного вуайеризма и мрачной интриги, продемонстрированное Александром Расторгуевым, вызывает симпатию. Сомнения в этичности съемок, впрочем, есть, но они — перманентный фон при просмотре т. н. «реального кино». И то сказать: участвуй картина в игровых международных competitions 2002 г. — имела бы хороший шанс прослыть гениальной. А сегодня просто еще одна приличная работа.

Кино про запаршивевших Ваню и Юлю из Ростовской области (которые тоже чувствовать умеют) смотришь с отвращением, но оторваться практически невозможно. И дело не в моральных составляющих рассказанной истории, а в необыкновенном физиологиче-ском уродстве всех героев. Смысл рассказываемой истории не особо важен, отсутствие какой бы то ни было авторской позиции вовсе не напрягает. Ты просто в полном заворожении смотришь на шоу уродов. В какой-то момент все герои оказываются обритыми наголо, что усиливает общее ощущение того, что все герои — пациенты, а страна, видимо, — клиника. Кто в этой ситуации режиссер, кто — зритель, зачем это все было снято, кому надо на это смотреть… Главный вопрос — зачем?

Один из героев уже в прологе объясняет, что это фильм о любви, о низкой рождаемости у русских, о наступлении мусульман, о детской смертности, о плохой работе социальных служб. Правда, еще раньше он восхищается тем, как лихо умеют снимать американцы, но тут же уточняет: этот-то фильм надо иначе снимать, он — о другом. И вот такой «народно-сказительский» зачин сегодня воспринимается как подлинный (то есть не декларативно-бумажный) манифест нового документального кино, способного (обязанного!) бороться с Голливудом за нашего зрителя. Воздействующего и на разум, и на эмоции, а главное — произрастающего из самой гущи жизни «как она есть». К сожалению, «Мамочки» не показывались так широко, как они того заслуживают, и творческие единомышленники у Расторгуева не появились (за исключением Костомарова и Каттина). Тем горше пересматривать фильм, который, по сути, прозвучал пять лет назад как документальный ответ «Маленькой Вере». Но если высшей точкой картины Пичула были попытка убийства Сергея и неудавшееся самоубийство самой Веры, то в центре «Мамочек» — рождение человека, обреченного на страдания, а может, и на большую любовь. Пичул как бы настаивал на том, что эта страна свое отжила и что ее надо менять, а Расторгуев говорит: нет, это наша родина, сынок, мы в ней родились и в ней будем жить. Да, было тяжело и будет тяжело; так давайте хотя бы научимся сочувствовать друг другу.

Гораздо неожиданнее, чем кадры самого фильма, — тот факт, что есть еще люди, которые хотят и могут такое снимать. Если хотите, можете назвать это чернухой — но это не чернуха, это жизнь. А жизнь по большей части бессмысленна, косноязычна, неприглядна и абсурдна. Но в ней есть моменты, которые придают ей смысл. В их числе рождение и смерть. Автор «Мамочек» это явно видит.

Для меня мерилом качества художественного фильма всегда были запомнившиеся проходные эпизоды. А тут — в документальном — все эпизоды вроде бы проходные и одновременно все главные. Ведь режиссер явно хотел показать жизнь «как она есть», и отчасти у него это получилось. Вот Иван разговаривает из машины с матерью — и лицо у него почему-то цвета синей глины (разговоров несколько, и непременно в темноте, и непременно на заднем сиденье улыбается невеста). Вот появляется на свет их ребенок — цвета той же синей глины. Откуда, как не из жизни, берутся такие рифмы? Можно было бы сказать, что режиссерская задумка — ан нет! Камера «ползет» за жизнью. Или все-таки задумано? И речь идет о том, что все мы из глины?.. Запоминается и пьяный обыск, учиненный Иваном на квартире невесты, и вся эта ее квартира — «дно и его обитатели». А еще очень хочется, чтобы Иван все-таки не крал культиватора (в чем его все время обвиняет мать). Это значит, что возникает симпатия к герою или даже идентификация с ним. По-моему, это тоже очень к лицу такому вот «объективному» кино.

Современная история Ромео и Джульетты городского дна. Она в бараке, он в пятиэтажке: непреодолимый социальный барьер. Разные галактики. После «Мамочек» я какое-то время не могла смотреть телевизор — настолько фальшивым мне казалось то, что по нему показывали. Фильм сделан на грани фола, и поневоле начинаешь задумываться, где предел, до которого может дойти документальная камера. Когда врачи оживляют ребенка, мы волей-неволей задаемся вопросом: а надо ли его оживлять? Мы хотим этого — и вместе с тем знаем, что ему предстоит.

Фильм сделан очень талантливым и мастеровитым человеком. Но я зачисляю себ в его идеологические противники. В каждом кадре я чувствую какую-то болезненную радость автора от того, что здесь и сейчас происходит что-то очень драматическое и очень полезное для фильма. Я не вижу, чтобы автор хоть как-то сопереживал своим героям. А вижу — виртуозного дрессировщика блошиного цирка.

По причинам, которые остаются для меня не до конца проясненными, самым популярным сегодня киножанром в России (как в документальном, так и в игровом кино) остается «физиологический очерк из жизни людского отребья». Из всех фильмов этого жанра, которые мне выпало увидеть, «Мамочки» — безусловно, лучший. Причин тому несколько, и все они, к сожалению, сугубо профессионального свойства. Четкое драматургическое построение, по которому стоило бы поучиться иным сценаристам-“игровикам”. Безупречное чувство меры в том, что касается присутствия съемочной группы в фильме. К примеру, прием с телефонными разговорами из специально оборудованной машины хорош не столько тем, как он «придуман» (хотя и этим тоже), сколько тем, как он «отработан»: то, что сын в угоду фильму обманывает мать, исключительно ловко затеняется вниманием к реакциям девушки на разговор. Минуя еще несколько столь же весомых достоинств, нельзя не отметить работу с фонограммой. Каким, скажите на милость, образом текст песни или новостной передачи, доносящийся из включенного где-то радио или телевизора, каждый раз (!) точно комментирует экранный сюжет?! Если это так задумано и выполнено, то это по-настоящему высокий класс режиссуры. Если же так получилось случайно — то высочайший. И тем не менее все эти причины — увы — «только» профессиональны. У всех фильмов этого жанра есть общая родовая черта: отсутствие вопроса «почему». Не по отдельным частностям, а — в целом. Искусство кино — социально-аналитическое по сути — начнется там, где будет предпринята внятная попытка ответа на этот вопрос. Там наконец произойдет качественный скачок. Все безоговорочные достоинства фильма Расторгуева — количественные.

Главное достижение фильма — провокативность. Обычно это слово употребляют в сомнительном значении — дескать, режиссер устраивает провокации, и это нехорошо. Я же считаю, что провокативное документальное кино — отдельный вид искусства. Кроме того, в фильме есть такая редкая вещь, как драматургический катарсис. В «Мамочках» таковым можно считать рождение ребенка. Когда несчастный ребенок рождается и выясняется, что он не дышит, и зритель наблюдает за тем, как его откачивают — на это тяжело, страшно смотреть. Потом он вдруг кричит, и мы понимаем, что он жив. Страх, тревога, радость -неподдельны. Вот из-за чего стоит смотреть фильм.

Герои сняты с такого близкого расстояния, что непонятно, как они жили с камерой в столь тесном пространстве и в какой степени их отвратительная жизнь была срежиссирована. Они — нищие, пьяные и потерявшие человеческий облик, так что кажется, что за деньги они разыграют вам еще более нищую, пьяную и омерзительную жизнь. На человеческом дне водятся очень неплохие актеры.

Талант Александра Расторгуева, равно как и его постоянного соавтора Сусанны Баранжиевой, заключается в нескольких вещах: 1) способности выбрать натуру и так в ней освоиться, что предкамерная реальность кажется подсмотренной, 2) высмотреть в этой реальности то, что не способны углядеть многочисленные дилетанты с видеокамерами и  3) смонтировать отдельные куски снятой реальности в единое и шокирующее целое. Иначе говоря, Расторгуев с Баранжиевой сделали фильм, ранее немыслимый по достоверности и приближению зрителя к героям. В «Мамочках» сняты просто люди, каких мы встречаем каждый день, но ничего о них не знаем. Авторы фильма дают нам рассмотреть то, чего мы сами никогда бы не увидели — их скрытую от постороннего глаза жизнь. Для понимающего зрителя «Мамочки» — школа психологии и социологии. Авторы не обобщают — обобщения напрашиваются сами собой.

Много несуразного. Элементы социальной критики, психологического экстремизма, речевого колорита героев причудливо перемешаны друг с другом, как если бы мы имели дело с черновиком, с использованием при монтаже датчика случайных чисел… И тем не менее фильм остается в памяти. В нем есть внутренняя принудительность, которую не в состоянии передать иные безупречно выстроенные произведения.

С одной стороны, перед нами настоящий документальный триллер: минуте на пятой становится необычайно важно узнать, крал ли главный герой этот пресловутый культиватор или все же нет. Хотя еще через пять минут все это становится неважным — никакой истины, кроме той, что все персонажи тут чудовищны, в фильме нет и не требуется. Разумеется, «Мамочки» обладают сильнейшим социальным месседжем: вот, мол, смотрите, так в грязи, без жилплощади и моральных опор выживает и страдает народ русский. Но мне интереснее более тонкий, этологический момент этой истории. Люди тут оказываются не субъектами, а функциями идей-мемов. А любой диалог тут же превращается в монолог, в трансляцию убеждения в собственной версии реальности. Почти физически ощутимы блоки, защищающие этих людей от правды, от Других, от всего внешнего вообще. Что, разумеется, не оставляет никакой надежды на коммуникацию. Именно в этой невозможности разговора , а не в квартирном вопросе, и кроется весь ужас «Мамочек». Забавно, кстати, что эта фундаментальная проблема коммуникации вылезает именно при кинотеатр-doc-овской манере съемки, которую как раз и обвиняют в отказе от киноязыка. То есть, соответственно, разговора со зрителем.

Библио
Skyeng
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»