18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Глеб

«Глеб» — вроде бы лишь один из многих фильмов, снятых на miniDV. Но от других подобных фильмов его отличает очень сложная драматургия. Которая делает «Глеба» одним из самых интересных портретов маленького человека. Очень верно передано взаимоотношение ребенка и окружающего мира. Фильм получил много призов — но должен был получить еще больше.

В свое время «Глеб» разделил аудиторию на два непримиримых лагеря. Одни кинематографисты восприняли фильм как дневник социализации ребенка, другие — как нескромное самолюбование родителей Глеба (оба — кинематографисты), эдакое home video «для своих». Сегодня очевидно, что первое мнение отнюдь не противоречит второму. Фильм действительно снят как home video (и в данном случае это, как ни странно, не порок), но не столько показывает пресловутую «социализацию» ребенка, сколько обозначает процесс социализации самих авторов (включая родителей Глеба). Иными словами, «Глеб» предвосхитил повсеместную эпидемию «живых журналов», которые сегодня стали одним из наиболее действенных и популярных способов «социализации на дистанции». В принципе, фильм полностью поддается «перекодировке» в большой ЖЖ-шный «пост», состоящий из цифровых фотографий и комментариев к ним. В этом и заключалась неизбежная его новизна, раздражавшая сорокалетних кинематографистов и показавшаяся столь умилительно-жизненной кинематографистам «за шестьдесят».

Мне кажется, фильм задуман как изображение жизни глазами ребенка, этого самого Глеба. Поэтому судить о его адекватности можно только с детской точки зрения. А я ее забыл. Но… может быть, я и видел, и слышал хаос окружающего мира, но хаос этот не был похож на подпрыгивания и шумы любительской съемки. Черно-белых снов из прапамяти я не видел. Я был не слишком отважен и весьма чувствителен, но такой безысходной агрессивности (борьба с отцом, сон с автоматом в обнимку и т. д.) и репрессивности (постоянно будящие взрослые, холод и серость города, узкие тюремные коридоры детского садика) — не ощущал. Для меня в возрасте Глеба мир был прежде всего открытием, а этого без настоящего монтажа не показать. Каким бы документальным фильм ни был.

Мне очень понравилась легенда, сопровождающая фильм. Что режиссер картины был с ног до головы одет в черный костюм и старался всегда находиться в темном углу. Для того, чтобы слиться с окружающим пространством и предъявить зрителю реального героя. Пожалуй, картина «Глеб», если давать ей оценку одним словом, была самым многообещающим фильмом последних лет. Я так же хорошо помню первый опыт Зайцева «Мой дом», который был снят из окна собственного дома до фильма «Тише!». И мне очень жаль, что эти надежды пока не реализованы.

Знакомство с детским садом — волнительное событие, первое настоящее испытание для маленького человека. Наверное, до Зайцева такой достоверности не удавалось достичь никому. В фильме жизнь трехлетнего Глеба делится между постоянной неизвестностью наяву и предсказуемо повторяющимся сном. Солнце сквозь ветки, колосья на ветру, вагоны на снегу, трапеза крестьян, облепленных мухами, — чья-то черно-белая память, заблудившаяся внутри Глеба, который никогда ничего подобного не видел. Сны из прошлой жизни снятся мальчику на даче и в городе, с них фильм начинается, ими же и заканчивается. Социальный шок от детского сада отражается в единственном цветном сне, компенсирующем краткий, но ощутимый отрыв от семьи. Папа беседует с дедушкой, бабушка на той же веранде, мама читает Глебу книжку, где есть картинки, и на одной — кот, похожий на тучу. Пробуждение означает сдвиг перспективы — зритель снова вне тела мальчика. И это потрясающе, потому что очень просто.

Можно бесконечно смотреть, как горит огонь и как течет вода. Столь же бесконечно можно любоваться мальчиком Глебом. Мальчик милый. На него одного четверо взрослых, каждый из которых убежден, что «Kids must be happy!» Идиллическая бесконфликтность, даже до-конфликтность. Пятьдесят минут бессознательного самовыражения. Реконструкция сновидений, в которых выплывает генетическая память в виде фрагментированной дореволюционной кинохроники (очень сомнительно во всех отношениях). А дальше-то что? Автор умышленно оставляет своего героя, бросает его на границе невинности: первый день в детском саду, мы увидели и других детей (уже не таких милых), и воспиталку с нянечкой. А Глеб еще ничего не понял. То есть именно здесь и начнется настоящая жизнь, но мы ее так и не увидим. Глеб останется для зрителя ангелочком с поздравительной открытки. Последние слова в кадре: «Вставай! Пора на работу! Всем пора на работу!» — наверно, к зрителям имеют не меньшее отношение, чем к героям. Действительно, хватит тормозить (пусть даже и с самыми светлыми чувствами), пора и делом заняться.

Говорят, что нет ничего более трудного в кино, чем работать с детьми. Если так, автору удалось достичь уникального результата. Не представляю, как ему удалось остаться незамеченным для ребенка. Как будто светлая история о том, как мальчик из благополучной семьи идет в детский сад и делает первый шаг во взрослую жизнь. Даже если эта история таковой лишь прикидывается. Она — страшная, и она про отношения человека с социумом. Даже если этот социум состоит из пятилетних детей.

Ребенок, как сталкер, запущен в мир, существующий на границе двух социумов: уютного, домашнего, защищенного — и жесткого, организованного по формальному принципу. Интерпретация ленты может быть любая, все возможно и ничего не обязательно. Что и делает ее близкой тем моим коллегам, кто считает, что современное искусство вообще должно рождаться только в интерпретации. Я предложу свою версию. По идее, либо Глеб должен перестать расти, как герой «Жестяного барабана», либо вторая часть ленты должна быть того же объема, что и первая. Тогда можно было бы оценить эксперимент с точки зрения визуальной антропологии, к которой картина Зайцева тяготеет.

Первый день несвободы. Первый день нелюбви. Первый день, когда не понять: отчего все так изменилось? И зритель перед экраном: от первого умиления смешным малышом, к нарастающему сочувствию и узнаванию. Это же и с тобой было, и ты знаешь, что не помочь, самому все пройти надо. Редкий случай соучастия в документальном кино. Чаще разглядываешь чужую жизнь. Здесь — свою.

Я не помню свой первый день в детском саду. У меня там работала мама, так что никаких проблем с акклиматизацией я тогда не испытал. Зато первый раз в первый класс я пошел с непередаваемыми ощущениями. И «Глеб» — прекрасное напоминание о всех подстерегающих нас в жизни травмах такого рода. Парадокс в том, что явленные «Глебом» фобии (боязнь новых людей и незнакомых обстоятельств) не кончаются с совершеннолетием и не оставляют человека с получением паспорта, аттестата или диплома. Значит ли это, что все мы всего лишь стареющие дети?

Открытием фильма «Глеб» стала для меня картофелечистка, которую крутит папа-Хлебников, в то время как Хлебников-сын бегает с палкой-копалкой по участку. Человек, не знающий дачной жизни, в армии не служивший, я вот только из кино узнал об этом чудесном гэджете. Как мне потом объяснили, главное тут — не увлечься, иначе картофель выйдет размером с перепелиное яйцо. Впрочем, устройство детсадовской картофелечистки, в которую попадает человек-скороговорка Глеб Хлебников, удивило меня не меньше. И это — целиком заслуга режиссера.

Начало этого фильма скорее раздражает. И архивные вставки кажутся претенциозными. И камера чересчур демонстративно установлена на уровне глаз ребенка (не слишком ли просто?). И градус умиления-любования что-то зашкаливает: мама, я тебя охранять буду, дай мне автомат, я с ним засну, — режиссер со своей камерой чуть не под одеяло к ребенку с мамой лезет с драматургическими целями, чтобы подчеркнуть теплоту и уют того мира, из которого ребенка скоро выдернут. Но как только ребенок оказывается в детском саду, режиссер как-то перестает настаивать на этих своих «придумках» — начинается настоящая жизнь и настоящее кино. Сначала очень страшно, правда, — так напряженно ребенок пытается устоять перед рухнувшим на него чужим пространством. Но постепенно напряжение сменяется настороженным любопытством; чего стоят только глаза над чашкой, за которую ребенок спрятался, укрылся, а глаза все-таки вылезли и смотрят — туда-сюда, туда-сюда. И кажется, что все уже не так тяжело и страшно, и ребенок даже говорит маме, что так веселился, так веселился в садике — и тут обхватывает ее обеими руками да и прилипает навеки со скрытой мольбой… Отлепят и отправят в садик как миленького. Деваться некуда. Да и незачем… Здравствуй, жизнь. Тут и архивные вставки на место встали.

Библио
Skyeng
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»