18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Фрески

На мой взгляд, это лучшая картина Александра Гутмана. Лучшая из пятидесяти или ста — точной цифры не знает сам автор. Очень трудно сделать картину на таком материале, избегнув публицистического пафоса. У такого фильма не могло бы быть названия-слогана. Типа «Легко ли быть молодым?», «Россия, которую мы потеряли» и т. д.

Одна армянская дама, смотревшая со мной фильм, удивилась: «Почему все герои болтаются вокруг кладбища и острят, вместо того чтобы отстраивать заново свои дома?» Удивляюсь ее наивности: да нет у них денег на строительство! Это же фильм о красоте и достоинстве армянской нищеты. Без всякого любования этнографией. С пониманием трагедии. Только небо и камни. И люди, называющие друг друга на рынке «брат» и «сестра». Я бы назвал фильм не «фрески» (фрески нам показаны только в двух эпизодах в церкви), а «барельефы» — в согласии с его главной кладбищенской темой. Вообще Гутману удалось сочетать восхищение красотой жизни, вернувшейся к тысячелетнему укладу, и шекспировско-вальтерскоттовский юмор могильщиков. Получилось на удивление лирично. Может быть, только народы, пережившие геноцид, могут так понимать друг друга. У фильма, на мой взгляд, всего два недостатка. Во-первых, он слишком затянут: после дня рождения на кладбище можно было бы его уже и закончить. Да и сцены некоторые подсократить. Во-вторых, местами он слишком патетичен: то в титрах, то в кадрах (например, голубое небо, а в нем кружатся белые голуби — невозможно!).

«Фрески» Александра Гутмана были бы хорошим фильмом, если бы не текстовая врезка ближе к концу. Итак, мне показывают красивых, печальных армян, их нищую, неустроенную жизнь, а ближе к концу во врезке сообщают, что никто из них не покинет своей родины, где научился любить и прощать, ну … что-то такое патетическое. Постойте, но это — неуважительно по отношению к этим людям… Кто такой режиссер фильма, чтобы решать за живых людей, что они сделают, а чего не сделают? Ведь первое и главное свойство жизни — свобода, а первое и главное свойство свободы — непредсказуемость. Тем свобода и хороша, и плоха, и спасительна, и опасна. Пушкин радовался, что его героиня, Татьяна, выкинула такую штуку, какой он, автор, никак от нее не ожидал. Он гордился тем, что женщина, выдуманная им, стала настолько живой, что он не смог предугадать ее действий. А здесь с непонятной гордостью мне сообщают: люди, увиденные вами на экране, не сделают того-то и того-то… Почему? А если сделают? Мне не нравится эта мораль: «Где родился, там и пригодился!» Она — антихристианская. Василий Великий хорошо сформулировал, грамотно: «Для нас, христиан, всякая чужбина — отечество, и всякое отечество — чужбина…» Мощная, плодотворная цивилизация была создана теми, кто не пригодился там, где родился, — американская. Если же забыть о врезке, то можно сказать, что фильм очень хороший, печальный, неторопливый, спокойный. Это не фрески, разумеется, потому что фрески — это что-то грандиозное, сверху, с купола, или со стен. А тут — надо нагнуться, чтобы рассмотреть красоту в траве, в надгробных памятниках, в камнях, которые обтачивают каменотесы.

Фильм медленный и красивый, как полотно Брюллова «Последний день Помпеи». Только картина Александра Гутмана — немного о другом: о том, как жили бы помпейцы после катастрофы, если бы она оказалась для них фатальной. Страна Армения, показывает документалист, сегодня не процветает. Но, дает понять он, не процветала и прежде. И едва ли скоро будет процветать. Ее новая жизнь не слишком отличается от старой — что бы ни думали об этом герои фильма. Очень похоже, что для этого пространства не так уж важно, развалился в 1991 году СССР или нет. Как неважно, было ли в этих краях разрушительное землетрясение — или его не было (судя по состоянию построек и дорог, их современное качество определил вовсе не природный катаклизм). И неважно, случился в 1915 году геноцид — или нет. Наступит завтра конец света — или нет. Реальность, запечатленную Гутманом, можно сравнить, например, с тем, что лет сорок назад снимал Сергей Параджанов. Или с тем, о чем теперь известно лишь по преданиям и исторической литературе. Та же красота, те же темпы, тот же бытовой упадок. Армения — как царскосельская девушка с разбитым кувшином; она эмоционально стабильна. Была ли здесь какая-то катастрофа, не было ли ее — значения не имеет. То же солнце, та же почва, те же люди. Та же философия существования. Та же традиция. Та же общность соседей и поколений. Те же вечные ценности. Эта жизнь у многих вызовет зависть. И дело, конечно, не только в умной режиссуре, красивых съемках и колдовской музыке Дживана Гаспаряна. А во вполне очевидных внутренней справедливости и благородстве запечатленного кинематографистами миропорядка в отдельно взятом армянском городке. И во внутреннем достоинстве людей, у которых в Российской Федерации на улицах принято требовать документы в первую очередь.

Фильм Александра Гутмана стал глотком свежего воздуха на фоне нашего концептуального документального кино. Он ностальгически напомнил о питерской школе с ее специально выбранной натурой, отсутствием шероховатых случайностей, за которыми сегодня видится небрежность, и, наконец, человечностью. Глобальная метафора (жизнь на развалинах, рядом со смертью), развернутая в полнокровное повествование, неприкрытая дидактика (видите, какие молодцы армяне, у них христианство укоренилось куда глубже нашего, постсоветского), юмор героев, пафос автора — все хорошо, все к месту. И — все сделано, придумано. Демонстративно, напоказ. Поэтому, восхищаясь мастерством автора и в общем соглашаясь с его полемическим высказыванием по поводу «плача на развалинах» (жанру этому перестроечному нет конца), все же предпочту гутмановский же кровоточащий «кусок жизни» — «Три дня и больше никогда». Вот там он документалист Божьей милостью. А здесь — уверенный в себе мастер. Не меньше, но и не больше.

Автор не конструирует жизнь по типу привычных культурных моделей, а примечает ее подлинные реалии. А жизнь, оказывается, улыбчива, даже если она происходит на кладбище. А улыбка — это как вино хорошее: вкус на языке долго держится.

Удивительное сочетание: скудость, почти утлость запечатленной на экране жизни, которая, как после потопа, еще не знает — стоит ей продолжаться или лучше, так и не начавшись, кануть в небытие, и монументальная, на века сработанная внутренняя структура повествования, про которую иначе как «архитектоника» не скажешь. Эпизоды этого фильма про современную опустошенную Армению — словно выгоревшие срезки недоснятого фильма из корзины на заброшенной киностудии. Не быстро и не сразу, но с какой-то величественной неизбежностью (в логике «дистанционного монтажа» Артавазда Пелешяна) эти случайные эпизоды притягивают друг друга и, превращаясь в сюжеты-фрески, восходят к патетической кульминации — сцене крещения мальчика Варужа в разбитом и безлюдном храме. Лучше не скажешь о трагедии народа, переживающего трудные времена запустения, но остающегося Народом. И давайте будем считать, что дежурное прекраснодушие финального титра: «Здесь они нашли свое трудное счастье. Здесь они научились любить и прощать», — это просто посторонний фрагмент из другого недоснятого фильма. Из другой корзины.

При всей любви автора к предмету своего пристрастного изображения, к Армении, фильм никак нельзя назвать убедительным. Он остается в рамках стереотипа, если мы вообще что-либо называем стереотипом. В свое время Виктор Топоров заметил, что армянская поэзия почти принципиально лишена всемирности, ибо стоит лишь упомянуть Арарат, и слеза сама наворачивается на глаза, и не требуется больше никаких дополнительных изощрений… «Фрески» полностью соответствуют этой поэтике: они подтверждают, и притом с размахом, то, что мы заранее хотели считать истиной — но не более того. Отстраненный взгляд зрителя фильм не зацепит, но, пожалуй, явится хорошим аргументом для всех, кто и так любит Армению.

Меня, к собственному стыду, такого рода постановочная документалистика почему-то совершенно не трогает. Не глядя, зная только название и тему, можно примерно пред-ставить все, что здесь будет: старики с мудрыми глазами, дети с открытыми лицами, пустынные дороги, живописные кладбища, полуразрушенные дома, церковные колокола, бездомные собачки, птички в небе, долгие статичные планы, уход в сепию… Игрушки эти на бельевых прищепках, пустые качели… При этом замечательно все сделано, чего там говорить. Но драматургия совершенно растворена в этом мареве, и фильм мог идти и три часа, и тридцать три, и тридцать минут… Кончается все христианским крещением, — но, по-моему, нужно быть буддистом, чтобы проникнуться «Фресками» по-настоящему.

Образцовый кинодокумент эпохи и нации. Умный, неспешный, точный, тонкий. Ни одной «авторской придумки»; ничто здесь — не «элемент стиля». Фильм не членится на кадры и монтажные фразы: так фреска не знает иной «рамки», кроме архитектурных контуров храма, и разливается по поверхности Здания ровно и спокойно, как Время. Говоря же формально, сюжет здесь совпадает с методом. С первых же минут создается ощущение, что для народов с культурой, в этом фильме отраженной и этот фильм вдохновившей, любое лихолетье — турецкое ли, советское ли, — лишь абзац в длинном летописном свитке. Величайший из армянских поэтов писал: «Беря плоды — их обаянье ведай. Беря коралл — его названье ведай». Можно, конечно, рассматривать эти строки как документалистский манифест в лефовском духе, как апологию метода гутмановского фильма. Можно — но не хочется. Это просто поэзия.

Для меня самое сильное впечатление от этого фильма — надгробия. То, как с них выглядывают в мир живых совсем не холодные мертвецы. Один улыбается, другой подпер рукой голову, третий с голым торсом стоит на морском берегу, четвертому на палец уселся голубь. Самое удивительное — надгробие с человеком, который вот-вот снимет черные очки (он уже взялся рукой за дужку). У Гутмана кладбище прорастает какой-то особенной перспективой. Вот из-за памятника, на котором изображены разрушенные землятрясением дома, выглядывает девочка в какой-то невероятной шляпе (тоже могильный камень). Надгробия начинают взаимодействовать одно с другим, улыбаться в ответ на улыбку соседа и чуть ли не раскланиваются друг с другом. Так и смерть становится продолжением жизни.

Снимать роддома и кладбища — дело беспроигрышное. На маленьком пятачке такая плотность событий-смыслов, что что-нибудь получится все равно. «Фрески» с этой точки зрения, что называется, не избежали: подчеркнутая обыденность смерти; гробовщики, обедающие на надгробиях; местный пацан, болтающий ногами, сидя на чьем-то памятнике, — все это очевидные объекты, если снимать кино про кладбище. Но «Фрески» — фильм не про кладбище, а про Армению. С точки зрения автора — Армению уходящую. Может быть, и вымирающую. О тех, кто остался после великого исхода. И все те кадры, которые могли бы быть штампами, начинают значить другое: не «всюду жизнь», а «кажется, есть надежда». Потому что люди в кадре — живы и, похоже, счастливы. В отличие от героев всех остальных фильмов Александра Гутмана.

По форме это самая цельная работа Гутмана. «Фрески» выверены по изображению, но кроме этого в ней есть общечеловеческие идеи. Идеи, которые людей соединяют. И этот факт не может не подкупать.

Библио
Skyeng
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»