18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Своя чужая жизнь

Порядочному интеллигентному человеку жить в России очень трудно, во всяком случае, начиная с 1917 года. Даже элементарно выжить, шкурку сберечь — непросто. На этой земле хозяйничают другие, чужие люди, и  жизнь здешняя — чужая жизнь. Эту мысль Александр Рогожкин проводит убедительно и последовательно, в  двух временных пластах: перед нами фильм о жизни Дома искусств в двадцатые годы и съемки этого фильма в годы нулевые века двадцать первого. В сравнении с чекистскими кошмарами наше время смотрится как забавный фарс, в центре которого уморительный продюсер (актер Андрей Ташков) и нелепый вроде бы, но себе на уме режиссер (актер Леонид Громов). Одно плохо: люди измельчали, надорвались как-то, пытаясь эту чужую жизнь сделать своей. Люди были интереснее, честнее, ярче, круче, красивее, талантливее — в  годы двадцатые. А жить лучше сейчас. «Вот тут и вертись!» — как говорил учитель Медведенко у Чехова. Хорошее оригинальное произведение, что с сериалами бывает редко. Жаль, что порезали в эфире. Зато Рогожкин издал «Свою чужую жизнь» как повесть. Есть книжка, тоже хорошая, я читала.

Я видела только короткий вариант — тот, что показали летом по «России». Но даже этот искалеченный продюсерами вариант не оставлял сомнений в том, что Рогожкину удалась вещь, с которой телекино (как, впрочем, и просто кино) справляется не часто. Персонажи из разных времен в его картине вступают в диалог, а не пребывают — как это обычно случается — в  параллельном, но явно мешающем друг другу существовании. Герой картины, режиссер Калистратов, снимает фильм о революционном Петрограде, Рогожкин — о Калистратове, живущем в современном Петербурге и снимающем фильм о революционном Петрограде. Два города и две эпохи, переплетаясь, обнаруживают немало общего, трагедия откликается фарсом. Режиссер рассказывает об этом без всякого обличительного пафоса или слезного надрыва. Со спокойной монотонностью интонации, напоминающей «Пса-призрака» Джима Джармуша.

По-моему, Рогожкин и есть скрытый самурай российского кинематографа, он больше многих понимает про путь, долг и привходящие обстоятельства. Все его лучшие фильмы об этом. «Своя чужая жизнь» многое объяснила в биографии этого во многом странного автора, связала какие-то ниточки, прежде невидимые. После этого фильма стало совсем уж понятно, что автор «Караула», «Чекиста», «Национальных особенностей» и  «Кукушки» — и впрямь одно и то же лицо.

С почтительным уважением относясь к Александру Рогожкину, я была поставлена его мини-сериалом «Своя чужая жизнь» в некоторый тупик. С одной стороны, в  нем с истинно рогожкинским лаконизмом, юмором и  наблюдательностью рассказано про особенности национального сериального производства. Все, что касается очерков из быта кинематографической среды: другпродюсер с его цинизмом, самонадеянностью, наивным восторгом от гастрономических излишеств и  больной печенью от них же (отличная работа Андрея Ташкова); коллеги-творцы с уязвленным самолюбием; обиженные судьбой ассистентки; актеры, жаждущие ролей; телевизионные начальники, в манере поведения которых непомерный гонор сменяет непомерное же подобострастие… Все это отлично выполненная картина современной жизни. Превосходная иллюстрация к  известной шутке про кино, которое должно быть сделано быстро, хорошо и дешево, но в реальности одно из определений неизбежно приходится выбросить.

Но вот вторая часть, тот самый исторический сериал, который сочиняет главный герой, режиссер Калистратов привел в недоумение. Намеренно отстраненная речь и менторские интонации героя, вроде бы положительного, хотя показанного не без иронии, и его фантазии об осколках серебряного века, столкнувшихся с веком железным, рождают подозрение — «уж не пародия ли он»? В результате представляется, что в  фильме два объекта сатиры: с одной стороны, очевидные глупости современного сериального кинопроизводства, с другой — амбициозные, но не слишком талантливые творцы, которые, вместо того чтобы быстро и  профессионально работать, тратят свое время и чужие деньги на туманные мечты и не обеспеченные талантом амбиции.

Что на самом деле хотел снять режиссер Рогожкин, для меня так и осталось неясным.

Нельзя сказать, что все пять серий сделаны художественно ровно, а исторический сюжет о Петрограде 1920  года все-таки уступает весьма ироничному описанию современных кинематографических нравов. Но четырнадцатая по счету большая работа Рогожкина в итоге воспринимается в качестве горькой исповедальной притчи «про кино, которое так и не было снято». «Своя чужая жизнь» была показана на телеканале «Россия» в  усеченном виде, заказчики не пожелали привлечь к ней внимание зрителей: никакой рекламы у фильма не было. Все это лишний раз свидетельствует о нынешней «неформатности» более-менее умного и творчески адекватного произведения.

Как кто ни возьмется за фильм о съемках фильма, так в основном все ерунда получается. Вот вдруг и Александр Рогожкин оскоромился — снял картину о режиссере, как бы о самом себе. Работа этого «альтер эго» над лентой, которую он задумал, перемежается в «Своей чужой жизни» с кадрами из оной ленты про историю любви поэта, бывшего белого офицера, к заезжей француженке в Петрограде 18-го года.

В современной части мы наблюдаем хождения по мукам некоего очень талантливого (как о нем говорят) режиссера Калистратова, на поверку оказывающегося личностью малоинтересной и вялой, никакими признаками таланта не обладающей. Он понуро перемещается из кадра в кадр, и автор бесконечно озабочен, чем бы эти кадры заполнить. Все персонажи малоприятны, раздражены, бабы стервозны, представители власти (продюсеры) тупы и мерзки, художники продажны, друзья — предатели все как один. Драматургия строится на мнимом «экшне», чтобы зритель кнопку не переключал. Не лучше обстоит дело и с Петроградом. В мире гнусных чекистов и распоясавшегося быдла развивается история любви — на редкость бесстрастная. В финале сериала сволочи продюсеры не дают Художнику снять оный шедевр. Боюсь, что и я бы не дал.

Фильм, радикально выделяющийся на фоне всего нашего кино интимностью, искренностью авторского высказывания, которые проступают сквозь необязательный, недоговоренный сюжет. Рогожкин снял фильм о себе, режиссере, чувствующем себя в потоке времени не то чтобы неуютно, а безнадежно. Фильм, напоминающий «Положение вещей» Вендерса или «Предостережение святой шлюхи» Фассбиндера. А  еще — «Начало» Панфилова: фильм — месть за неснятое кино.

От сериала, в котором действуют живые, естественные люди, получаешь удовольствие. К тому же картина напоминает старые ленфильмовские ленты 80-х гг. о  «кино про кино», которые больше 15 лет не появлялись на телеэкранах. Зная удручающую прокатную судьбу сериала, понимаешь, что «продолжения» не будет. Медиа-власть последовательно приучает зрителя к глупости и пошлости. Кажется, эти грандиозные усилия вскоре приведут к тому, что органы восприятия у  телевизионной аудитории будут «заточены» под их «формат». И уж тогда картинам, подобным «Своей чужой жизни», не будет места на TV.

Главный герой «Своей/чужой…», режиссер Калистратов, именно сказочен: в разводе, в завязке, в премиях, но без квартиры, домашнего телефона и даже приличного костюма. Ему бы поискать полфильма «новые формы», пострадать как положено от врагов настоящего искусства, а в конце героически сотворить гениальную «вторую реальность», «свою/чужую», и  формат соблюден. Но, в отличие от Рубинчика и Хотиненко, Рогожкин снимает не (кино-) производственную драму. Он просто устало объясняет всем оказавшимся на его пути, что нужно делать, чтобы получился «честный фильм». О том, что нельзя на роль двадцатилетней героини брать актрису, которой 37, даже если «в гриме она выглядит молодо». Нельзя ставить в смету реставрацию купленной полуразрушенной квартирки, чтобы потом «снять бесплатно за совсем небольшие деньги». И нельзя, в конце концов, снимать «патриотическую тему про советскую армию» только потому, что она «сейчас хорошо пойдет». И т. д. Объясняет, кажется, без особенной надежды, но узнаваемыми рогожкинскими методами. Даже удивительно, как при показе на ТВ избежали рекламных слоганов типа «От создателя…» или «Еще одни национальные особенности…»

Вероятно, задумано, что главный герой, Андрей Павлови ч Калистратов, — великий режиссер. Что он, снимая фильм про Петроград 1921 года, тонко чувствует эпоху, время, воздух. Но тогда почему же эти 20-е годы на экране выглядят так картонно и фальшиво? В ДИСКе («Доме Искусств»), где в 21-м поселилось больше половины всех поэтов и писателей Петрограда, топили плохо, было холодно и голодно. На званые вечера и выставки порой приходили в шубах и валенках. В фильме Рогожкина — изобилие, декольтированные дамы и расфранченные хлыщи: и Гумилев, и Блок, и Ахматова ничем не отличаются от столь осуждаемых режиссером Ларисы Рейснер и Федора Раскольникова. Говорят торжественно и глупо. Столь же ужасно играют актеры и в современных эпизодах фильма. Длиннющие диалоги, абсолютно бессодержательные… Вообще, язык, которым говорят персонажи, напоминает фильмы 40-х-50-х годов. Все многословно, излишне литературно (а ла Кочетов): нагромождение банальных метафор. Но дело в том, что у актеров 40-х-50-х был счастливый талант: обыграть и оживить любой текст, даже самый бессмысленный. Здесь же актерская игра — ниже всякой критики. Понятно, что у великого режиссера должны быть свои странности, но все-таки провести все пять серий с одинаковым выражением лица — это перебор.

Все это обидно, когда вспоминаешь очень хороший фильм «Кукушка», в котором актеры играют безупречно. На это можно возразить, что телесериалы строятся по своим законам. Но тогда зачем выбирать формат телесериала, чтобы снимать «исповедальное» кино?

Гениальный телевизионный фильм. Возможно, лучшее из того, что было сделано для телевизора за последние пятнадцать лет. Почему вместо полных пяти серий по 45 минут в телеэфире появилась куцая 110-минутная серия — вопрос к телепродюсерам канала «Россия». Можно, наверно, придумать и мистическое объяснение этой странности. Рогожкин снял слишком явное «кино о кино». В финале фильма режиссера Калистратова отстраняют от съемок. А в реальности неординарную работу режиссера Рогожкина режут на части ножницы безымянного монтажера.

Лопушанский
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»