18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Что вы думаете о Борисе Акунине?

Нужно быть благодарным Г. Ш. Чхартишвили — придумав и «воплотив» Бориса Акунина, он забил последний гвоздь в гроб со «святыми мощами» отечественной словесности. Ну нет у нас на сегодняшний день никакой «великой русской литературы», а то, что есть, — это по большей части обычная беллетристика. И она может (даже должна) жить по законам «проекта». К тому же в проекте «Акунин» много невинной игры с публикой, которая нашим литераторам, с их звериной серьезностью, несвойственна. За это Г. Ш. отдельное спасибо. А то, что две экранизации вышли одновременно — так это не предел. Могло быть и три. Автор востребованный, книжки киногеничные.

Много говорится о том, что книги Акунина как-то особенно «кинематографичны». Ничего подобного, есть и куда более кинематографичные. Более того, именно кино обнажило схематизм и мертворожденность акунинских книг (ибо у него вообще все приобретает черты гомункулусовидности — гомункулусовидные слова, сюжеты, персонажи-гомункулусы). Приделали другие финалы — легко! Там вообще что угодно можно приделать! Настоящая книга так с собой обращаться не позволяет. Но фокус в том, что для нынешнего кассового кино схематизм и мертворожденность не есть недостаток. Важен повод для аттракциона. Ну и «раскрученность» имени.

Акунин характерен для времени супер-брендов. Как Neskafe, Lipton и т. п. Идеальное соотношение цены и качества плюс раскрутка. Он еще много чего может придумать, он плодовит, он фантазер, но до области художественного творчества, где не придумывают, а создают, ему не добраться: другая природа дарования. Он может лишь еще ярче одевать своих гомункулусов и прилежней дергать их за веревочки. Но оживить их ему не дано.

Что касается идеологии акунинских текстов, то, они, несомненно, эксплуатируют всеобщую тоску по патриотизму. Хотя патриотизма сейчас нет. Но тоска-то есть.

Если раньше я относился к Акунину добродушно, сейчас утверждаю, что он — мой классовый враг. Шутка. Почти. В чем суть? Есть культура и есть масс-культура, сколько бы ни твердили о слиянии, смыкании, размывании границ и т. п. Конечно, хороший детективщик может быть лучше среднего или плохого «нормального» писателя. Но хороший нормальный писатель всегда лучше хорошего детективщика. Ибо есть иерархия жанров и иерархия художественных ценностей. Акунин не желает быть просто детективщиком, у него претензии. Сколько бы он ни твердил обратное, амбиции налицо. Мысль моя проста: попса в чистом виде безопасна; попса, мимикрирующая под культурное явление, зловредна. Тенденция массовиков-затейников к экспансии очевидна. Дашкова не так давно тоже обижалась, что ее не считают нормальной писательницей. Дескать, у Достоевского тоже детективы, а «Смерть Ивана Ильича» — триллер. Критики радостно подхватывают тему и сами все чаще берутся за написание трэшевых книжек. Играем, дескать. Ну, играйте…

Различие между прозой и беллетристикой вполне отчетливо. Различие между беллетристикой и беллетристикой уже зависит от позиции наблюдателя. Вступают в действие законы перспективы, и та фигура, что ближе к нам, получается крупнее, объемнее. Выходит на первый план.

Читатель Акунина не чувствует себя оскорбленным; ему не говорят: «купи меня, как я тебя». Определение «стиль — это человек», как видно, распространяется и на «проекты» — то есть на жанровые и стилевые имитации. Они тоже имеют свой стиль, и человек в нем легко угадывается. Хороший детективщик придумывает не столько сюжет, сколько устройство ума и способ мышления сыщика. Понятно, что эти вещи в прямом родстве с умом и мышлением автора. Я читаю романы Акунина не потому, что мне так уж интересен Эраст Фандорин, — мне интересен Григорий Чхартишвили, человек недюжинного и серьезного ума, человек чести.

Кроме прочего читатель чувствует некий «положительный заряд». Романы Акунина — литература пафосная и нравоучительная. Он пишет их, как Екатерина писала свои «пиэсы» — для просвещения народа.

Акунина заботят не люди и страсти. Его интересуют механизмы очеловечивания блокбастера. То, что удалось Акунину, ни разу не удавалось Достоевскому. У того все его «блокбастеры» превращались в толстые тома нечитаемых книжек. Очевидно, что он хотел сделать «Братьев Карамазовых» по-акунински! В замысле была удачная финансово-литературная операция, а получилась вещь только для тех, кто понимает. И вечно у нас так — начиная с «Евгения Онегина». Бесконечные лирические отступления, околичности, подтексты и энциклопедии русской жизни… Вся наша классика — парад неумех, неспособных грамотно сочинить блокбастер. А у Акунина они получаются. И в этом его особое место в русской литературе.

Книжки Акунина мне читать приятно: они скрашивают жизнь. А книжки Толстого и Достоевского читать неприятно, они жизнь не скрашивают. Они являются ее компонентами. Эх, если бы жизнь писал Акунин… Он никогда бы не допустил в ней такого пренеприятного финала, который изначально висит над каждым в этом хреновейшем из блокбастеров.

Акунин — несомненный культурный стратег. Хотя воспитан был в советскую эпоху, когда культура не проектировалась. После перестройки возник общий поп-рассол — активный, агрессивный и низкопробный. Акунин, как одаренный и думающий человек, поставил себе задачу это дикое варево окультурить. Осознавая, что последний час высокой литературы пробил, он предложил читателю востребованную детективную матрицу. Он понимал, что время Майора Пронина и «Места встречи изменить нельзя» также кончилось. Поэтому плацдармом для своего детектива выбрал эффектный антураж поздней российской империи. До него детективы кропали гориллы пера и пишущие самки. Акунин привнес в этот подлый жанр интеллектуализм. Детективная матрица + эпоха + интеллектуализм + правильный выбор героя — вот четыре пункта, которые обеспечили ему попадание в игольное ушко успеха в эпоху рынка. В нем живет нерв рынка. Акунин — писатель, что называется, No Brow — есть такой термин. High Brow — высоколобая культура, Down Brow — низкий, подлый жанр, а No Brow — такой культурный супермаркет. Культура здесь — товар, который отлично продается.

Когда вышли эти акунинские книжки, люди сами захотели их читать. Никакой колоссальной раскрутки и не было. И в этом читательском выборе проявилась тяга к стабильности. Не банальной, обывательской, а какой-то другой, иллюзорной, которой, может быть, никогда на самом деле и не бывало в России, — неважно. Этот человек, писатель Акунин, утоляет нашу тоску по устойчивости жизни, открывая нашему взору совершенно неизвестную нам страну — где все так интересно устроено, и никто не думает страдать по поводу эксплуатации человека человеком.

Акунин — единственный достойный феномен современной буржуазной культуры. А когда массы тянутся к буржуазности — это хорошо. Ведь драма нашего кино в начале перестройки как раз в этом и заключалась — респектабельная буржуазность пресекалась на корню тогдашним благородным и высокодуховным начальством. Говорили, что всем надо смотреть Сокурова и Муратову, а остальное — это просто тьфу! «Чем хуже фильм, тем лучше его смотрит зритель». И только сейчас начинается освоение «мэйнстрима», без которого немыслим здоровый кинематограф — искусство, как известно, массовое и демократичное. Поэтому меня лично очень радует Акунин и все его экранизации.

Акунин написал книжки, которые прочла вся страна. Почему прочла — неизвестно. Любой успех иррационален. Герой родился — и именно такой, какой нужен. В том и секрет. Многие говорят, что Фандорин — от ума. Неправда, он написан сердцем. Потому (в отличие от истории с Пелагией, сконструированной в трезвом расчете на успех) фандоринский цикл — навсегда. Как «Шерлок Холмс».

Уже в первом романе, «Азазель», герой проявлен. Одаренный мальчик, который пытается понять жизнь… Потом происходит неизбежная русская история: мальчик взрослеет и уходит во внутреннюю эмиграцию. Все говорят о статичности Фандорина — но Фандорин не статичен. Он просто закрыт — в силу того, что жизнь в России омерзительна, исполнена страданий, и ничего поделать с этим нельзя. Все это есть в романе, и именно это делает его столь привлекательным. В кино, в принципе, возможно передать этот психологический объем. Но пока не получается. И дело тут не в режиссере, сценарии или актерах. Просто задача-то ставится одна: развлекать. И делать фильм в первую очередь в расчете на четырнадцатилетних подростков. А подростку не будешь ведь рассказывать, что жизнь в России, как бы это помягче… бесконечно невыносима.

Но если по Акунину делать настоящее большое кино… Та же «Коронация» вполне тянет на дорогостоящую международную копродукцию, подразумевающую прокат по всему миру. Вопрос в том, чтобы нащупать эту грань между серьезностью замысла и коммерцией, которая в самих романах фандоринского цикла найдена очень точно. Их соль и суть именно в этом — в искуснейшей балансировке между внешней занимательностью и сложной игрою смыслами, между фееричностью действия и горечью взгляда на Россию. Правда, горький взгляд на Россию, сегодня, мягко говоря, не приветствуется: идеологии у нас так и нет, зато пропаганда уже идет вовсю. Оттого-то пятьдесят процентов обаяния романов уничтожается на корню. Оно никому не нужно.

Одновременный выход сразу двух экранизаций Акунина объясняется несколькими факторами. С одной стороны, безусловной популярностью этого писателя. С другой стороны — необходимостью введения в поле массовой культуры мифического, но вполне узнаваемого героя. Этим героем все-таки не может быть просто убийца или просто полицейский — герою нужна романтическая биография. И Фандорин сконструирован именно как романтический герой, с которым читающей публике приятно себя идентифицировать. Другое дело, что занятное соревнование «кто лучше сыграет», так никто и не выиграл. Абсолютного Фандорина — такого, каким, скажем, был Джеймс Бонд Шона Коннери, — не дал ни один фильм. Но я думаю, что рано или поздно такой образ будет найден.

Фандорин — это маска. И как любая маска она неизменна в самых немыслимых ситуациях, позволяя затеять любую игру в любых декорациях.

Романов такого типа должно выходить в стране штук 150 в год. Но именно Акунин осуществил прорыв, создав первый отечественный образец культурной занимательной беллетристики и разрушив плотину между литературой высоколобой, академической, малотиражной и литературой массовой. Он показал, что «чтиво» может быть интеллектуальным, полным аллюзий и цитат. Еще важнее тот факт, что Акунин дал совершенно новую биографию профессии филолога. Филолог, который считался самым бессмысленным и ненужным существом на земле, вдруг превратился в человека, который из собственной интеллектуальной игры создал осмысленный успешный бизнес. Акунин вообще реабилитировал гуманитария, за что ему отдельное спасибо. А кроме всего прочего, он дал нам… всеобщность. Что нас с вами объединяет с Ходорковским? Советское детство и чтение Акунина.

Я очень обрадовался появлению Бориса Акунина. С большим интересом читал его интервью. Думал, вот, наконец, появился умный человек. К тому же еще и японский знает. Значит, не просто образованный, а вроде как причастный высшему знанию. Моя жена ночи напролет читала его романы. А я верил жене, что это хорошо. Сам-то я детективы не жалую. Но вот однажды мне пришлось писать сценарий в этом жанре, и решил я поучиться у мастеров. Спросил жену, который роман у Акунина самый лучший. И она дала мне «Азазель». Я прочитал и удивился: как скучно! И, честно говоря, перестал читать интервью этого замечательного человека. Конечно, его способность овладевать массами феноменальна. Предполагаю следующее: на безрыбье и рак рыба. Все лучше, чем Маринина или Донцова. Но не так хорошо, как могло бы быть, если уж за дело взялся человек, знающий японский. Переводил ведь японские детективы — я так рассчитывал на это! Но нет. Думаю, что Акунин — это промежуточный этап. Русский Конан Дойль двадцать первого века еще впереди.

Акунин — явление интересное. Неважно, проект это или нет — важно, что это работает. Мне кажется, что он писатель-то хороший. Мы в России никогда не делаем разницы между art и entertainment — искусством и развлечением. И вот Акунин — это умный entertainment. Он внес в кондовый развлекательный мир знание истории, стилизацию, тонкий юмор — и был за это вознагражден. Мир все-таки не может жить без культуры — другое дело, что концентрация ее постоянно разжижается. Читая Акунина, в отличие от многих других детективов, ты можешь испытывать некое самоудовлетворение от того, что ты читаешь не чушь, а «умное». Поэтому Акунин востребован везде — и в Англии, и во Франции, и в Америке, даже Голливуд покупает его сюжеты. Опыт российских постановок Акунина, впрочем, показал, что его романы пока более интересны, чем их экранизации — что еще раз говорит о качестве литературной основы. Ведь чем сильнее материал, тем сильнее он сопротивляется.

К сожалению, самоигральность авантюрного сюжета в произведениях Акунина кинематографисты сильно переоценили. Выяснилось, что актерам здесь играть-то и нечего, а режиссерам зачастую нечего ставить. Самые эффектные в постановочном смысле сцены у Акунина — те, где действие происходит в Японии. Но их вряд ли возьмутся экранизировать в ближайшее время, особенно на волне успеха «Последнего самурая». В этом и трагедия акунинских постановок: хорошая литература не всегда оказывается кинематографичной. Рекламная кампания этих экранизаций оказалась более впечатляющей, чем конечный продукт.

А вот литературный успех Акунина долговечен — рассчитан на десятилетия, если не на века. Акунин пишет в бессмертном жанре. Через некоторое время возраст его читателей снизится — и Акунина станут читать и перечитывать так же, как мы в свое время «Библиотеку приключений». Это блестящая литература для юношества. Не надо требовать от нее философских откровений, но и недооценивать ее не стоит. Акунин очень точно выбрал эпоху для своего героя. Время Фандорину идет. Да и в наше безвременье он попадает идеально.

Мне кажется, одновременный выход сразу двух фильмов по Акунину объясняется очень просто. Насколько я знаю, Маринина и Донцова тоже были экранизированы моментально — сейчас востребован любой более-менее удачный детектив.

К произведениям Акунина я отношусь положительно, но в последнее время их так много, что я уже не помню, что читал, что нет. Со следа сбился. То, что еще успел проследить, говорит о поразительной эволюции: от шутки-мистификации до пророчества. Пелагия с петухом уже переписывают Евангелие, и эта героиня, прежде изображавшая русскую мисс Марпл, теперь претендует на русскую Беатриче. В валенках.

Мои знакомые все читали, но никогда не просили обратно роман Акунина, который я брал читать. Я поступаю так же.

Все порождено временем: и берестяные грамоты, и «Илиада». Все так же и уникально. Думаю, что популярность Фандорина не меньше, чем Арсена Люпена, и жить он будет столько же. Берестяные грамоты ведь считаются выдающимся памятником русской словесности.

Я уже давно не покупаю новых книг Акунина. Закончил на «Толобасе». Штука в том, что раз открыв любую из них, тут же проглатываешь до конца — будто ее в тебя из катетера вливают. А постфактум иногда выясняется, что продукт был тухловат. Очень неприятный осадок остается. Раз нарвавшись, больше не сунусь.

Тем не менее, Г. Ш. Чхартишвили наглядно показал, что российский человек с умом и талантом может в наше время вполне честным способом заработать большие деньги. И при том делая нечто приятное и веселое — особенно поначалу. Будем надеяться, что вслед за ним последует еще легион умных и трезвомыслящих авторов первосортного коммерческого чтива, среди которых, возможно, окажется и кто-то из нас. Что касается его книг, то их успех в той же Англии показывает, что они вполне качественны не только на русском беллетристическом безрыбье 90-х, но и по гамбургскому счету насыщенного книжного рынка. Интерес отечественной кинопромышленности к Акунину, на мой взгляд, объясняется сугубо экономическими причинами. Кинематографические бонзы увидали, что где-то там, в тихом омуте книгоиздательства, появилось нечто сверхрентабельное, даже вот и в Европе продается — что ж не взять в оборот? Любопытно, однако, что при экранизации именно идеологические конструкции Чхартишвили подверглись наиболее исчерпывающей перестройке.

С Григорием Шалвовичем я познакомился, когда он занимался проектом «Лучший толстый журнал». Никто ведь не станет спорить с тем, что «Иностранная литература» на протяжении девяностых являлась законодателем мод и главным поставщиком литературных сенсаций. Потом Г. Ш. взялся за проекты «Лучший русский беллетрист» и «Лучшее издательство». Последний, правда, оказался не столь удачным. Но только из-за того, что у Чхартишвили не хватило на него времени. Сегодня ему интересно работать в кино, и я не вижу причины, которая может помешать этому человеку достичь здесь привычного успеха.

Один мой знакомый сказал, что, читая иную книгу, он слышит стук сердца ее автора. Когда же он берется за Акунина, то ему, де, с одной стороны, слышится скрип шестеренок отлаженной строкоотливной машины, а с другой — звон монет в кармане ее оператора. Я это мнение не разделяю и приветствую появление на наших скудных литературных нивах подобных машин, потому что убежден, что русскому автору помимо вдохновения, искренности и проч., надо бы еще владеть элементарной писательской техникой.

Акунин — «герой труда», он взялся в одиночку нести ношу, которую следовало бы разделить на целое поколение беллетристов. Но других беллетристов у нас нет. Есть только писатели.

Борис Акунин — блестящий стилист. Как знаток литературных технологий, он сконструировал хорошо сделанный продукт. Не все романы равноценны, но многие отменны. Совершенно не случайно на Акунина набросились мои коллеги: на первый взгляд, его романы кажутся очень кинематографичными. Но это большой обман: на самом деле они насквозь литературны, и их буквальный перевод на язык кино оказался мучительным и неудачным во всех трех экранизациях. Нужно было найти эквивалент стилистическим изыскам романа. Но экранизаторы были озабочены лишь передачей сюжета и, стараясь сделать его максимально динамичным, обнулили диалоги до глаголов. А ведь Акунин — не только сюжет. Прелесть его романов именно в системе кодов, в литературных цитатах, в стилизации. Важна игра! А мы имеем то, что имеем. В лучшем случае — этакий бенефис артистов, парадные театральные выходы: Народный артист Табаков! Народный артист Михалков! Народный артист Хабенский!

Акунин легок, ироничен. Он же не заявляет: «Я — высокая литература и наместник чего-то там на Земле». Он актер. Меняет маски, личины, костюмы. В нем много fuckingпостмодернизма, ненавистного всем, но дающего возможность писателям, художникам, артистам пользоваться коллажными приемами. И это честный труд, в нем нет халтуры. Чхартишвили по-настоящему умный человек. Серьезные книги, подписанные этим именем, по-настоящему глубоки. А Акунин — его индивидуальное ноу-хау. Он доказал, что талантливый, умный и образованный человек может играючи покорить массы.

Я не видел «Статского советника». Телевизионная «Азазель» была как-то неубедительна. Мне кажется, что в текстах Акунина запрятана доля самоиронии. И это принципиально в работе над его экранизациями. А в фильмах это совсем пропадает: его ставят слишком серьезно. Однако без элемента игры, без юмора Акунин «не звучит». Его нельзя ставить, как Льва Толстого, это другая литература. Я бы его снимал совсем по-другому. Это даже не Савинков с его «Всадником по имени Смерть». У того драма, чистая драма. У Акунина — не то. И даже террористы у него — не страшные и ужасные. Другие. Весь вопрос в интонации.

…Может быть, я из государства Урарту. Может быть, меня надо истребить, для того чтобы я не стоял на пути стремительного развития отечественной культуры. Но вот такое несчастье… я люблю Чехова. Понимаю, что это стыдно в наше время, но вот люблю, хоть вы меня убейте. Ахматову люблю, Пушкина люблю, что совсем ужасно, потому что у него обнаружилась масса недостатков, особенно в сексуальной сфере. И еще больше люблю Лермонтова. Не топите меня, ребята. А вот Акунина… Не могу сказать, что я его не люблю. Он мне чужой. Те-то меня — раз по сердцу! И все. А тут мне надо куда-то пробиваться, думать, понимать, что я не дорос… А в 66 лет старый, толстый человек, который понимает, что он не дорос, должен быть отдан в зоопарк на пищу животным, которые голодают.

Я считаю, что Акунин — положительное явление в нашем культурном пространстве. Люблю я одну его книгу — «Писатель и самоубийство», подписанную фамилией Чхартишвили. Но как образец блистательного профессионального мастерства принимаю и его романы. Одновременный выход двух экранизаций Акунина связан, на мой взгляд, только с одним. В России, говорил Маяковский, 150 миллионов человек — так должно быть хотя бы 150 хороших поэтов, а у нас — два-три. Эта фраза полностью относится и к сегодняшнему положению вещей. Таланты еще встречаются, но культурная планка за последние 15 лет опустилась невероятно низко. В условиях культурной вседозволенности оказалось, что мы легко попались на крючок самой пошлой буржуазности и дурновкусия. Акунин — это тоже буржуазная литература, но это качественная буржуазная литература. Во всех жанрах существуют свои высоты. И Акунин — одна из них. Он не ставит перед собой задачи «остаться в веках». Он занимается своим определенным делом, которое очевидно доставляет ему удовольствие. Он великолепно чувствует текст. Он блистательно воспроизводит среду, исторический фон. У него есть стиль, есть интонация. Он человек культуры — вот что главное.

Акунин — это увлекательно. Кинематограф так им заинтересовался прежде всего потому, что существует дефицит жанра. Мало интересных, увлекательных историй. Тем более — приключенческих. История приключенческой литературы вообще как будто закончилась на Дюма и Жюле Верне. И вдруг появляется Акунин, от книжек которого невозможно оторваться в принципе. Я лично проглатываю их залпом, как и большинство моих знакомых. Я прочитал все, что он написал. Выдающийся, умнейший человек этот Григорий Чхартишвили. И сколько интересных сведений — об истории и быте дореволюционной России или о той же Японии — можно почерпнуть из его романов. Это ведь тоже необычайно ценно.

Появление качественных и адекватных текстов следует только приветствовать. Все лучше, чем потуги старшего поколения выдать невменямую ересь за нечто серьезное и высокодуховное. Здесь же — все на месте.

Но мне лично Акунин неинтересен. Да, я его читал. Да, он вызывает уважение. Как гениальный инженер-конструктор. Но в его произведениях нет жизни. Поэтому для меня это не актуально и не современно. Хотя выход сразу нескольких экранизаций Акунина вполне логичен. В стране, где существует киноиндустрия, перевод популярных литературных произведений на теле- и киноэкран естествен. Но я лично экранизирую «Казус Кукоцкого», а не Акунина. Мне от Акунина холодно.

Акунин — талантливый человек и, наверное, его востребованность не случайна. Хотя я не могу объяснить ее причины. И не могу присоединиться к тем, кто так его восхваляет. Он не является для меня литературным открытием. Хотя и негативным явлением культуры я его не считаю. Видела «Турецкий гамбит». Уважаю. Но это тоже не мое кино. Я вообще с опаской отношусь ко всему, что становится модным. Хотя, мне кажется, Акунин гораздо серьезней, чем многие молодые звезды сегодняшнего дня. Слава Богу, на самом деле, что сегодняшняя мода — это Акунин и Гришковец, а не кто-то еще.

Феномен Бориса Акунина можно объяснить традиционной любовью России к XIX веку. Русская культура при большевиках была насильственно искривлена, актуальное искусство пугало власть, поэтому настоящий культурный двадцатый век в России начался с сильным опозданием. Нам запрещали читать об анархистах, о фашистах, книги Жана Жене, Андре Жида, и прочее, и прочее. Взамен культивировалась вязкая паутина XIX века. И, мне кажется, сегодня русский зритель, русский читатель опять хочет убежать в привычный ему девятнадцатый век — ко всем этим статским советникам, туда, где гусары, дамы, пунш, Пушкин и все такое. Лишь бы не пытаться осмыслить сегодняшний день. Поскольку это сложно и больно, крайне больно.

Но все приедается. Я, например, не уверен, что люди призывного возраста вовсю читают Акунина. Среди национал-большевиков он не особенно популярен. Он как раз кумир советского обывателя — и интеллигентствующего, и самого обыкновенного. Русский человек знает год рождения Пушкина, куда тот поехал, где его убили, он знает всяких Дельвигов, Пестелей — кого хочешь! И он абсолютно не знает историю двадцатого века, поскольку от него ее таили. Все от страха, короче. Бориса Акунина любят от страха перед современностью.

Акунин — то, что у Музиля в романе «Человек без свойств» называется государственный литератор. Он идеально точно попадает в это определение. На вопрос: «А кто у вас в России писатель сегодня?» должен следовать ответ: «Борис Акунин». Как и на вопрос: «А кто у вас режиссер?» — ответ: «Никита Михалков».

Акунин воплощает сразу несколько государственных установок путинской России. Первая и самая главная — стать конкурентоспособной страной. Акунин вполне конкурентоспособен. Он успешный менеджер: самостоятельно выбирает литературных агентов и, говорят, довольно жестко и прагматично относится к подписанию контрактов на передачу прав. Воплощает он и еще одну путинскую идею — сделать некий апгрейд России, которую мы потеряли. Для своих экзерсисов Акунин, как и Михалков, выбрали довольно интересный период русской истории — примерно с середины 80-х до конца 90-х годов позапрошлого века. В их эстетико-идеологической модели это есть то прошлое, которое должно стать нашим будущим. И главное, что в этом прошлом есть образ некой условно нормальной жизни, которая в то время как будто существовала.

Стиль Акунина — что называется, стиль Александра III (тяжелая мебель, псевдорусский стиль в архитектуре). При всем при том, он придумал пусть и фанерного, но Героя. Фандорина. Есть такое понятие в московском современном дизайне — «чеченский дизайн». Комбинация «Людовика XIV» и гипсокартона. Фандорин выстроен Акуниным в этом новомодном стиле. Офицер ФСБ, менеджер компании «Газпром» или агент по продажам компании «Боско ди Чильеджи» — главный социальный тип, на которого делает ставку путинский режим. Его прообразом, его небесным дедушкой, является Фандорин. Конечно, никакого госзаказа на такого героя не было. Но то, что Акунин его схватил — главная причина его успеха и популярности. Ну и, конечно, общая располагающая атмосфера евроремонтного Достоевского. Никакой «достоевщины», все подчищено и высветлено. Но какие-то бытовые, случайные элементы психологических образов нет-нет да и напомнят «продвинутому» читателю русскую классику 70–80-х годов позапрошлого века. Мелочь, а приятно.

Борис Акунин — это IKEA русской литературы. Он совершил революцию в беллетристике, предложив вместо местной кустарщины дешевый, но качественный дизайнерский продукт.

Вот его главные ноу-хау. Он разрешил «интеллигентному читателю» читать трэш и не терзаться угрызениями совести, потому что его криминальное чтиво демонстративно литературное, это романы человека, который внедряет иной тип действия и сюжета в страну уже известных литературных героев.

Он сразу поместил своего Фандорина в Россию Александра III — времена самой стабильной и бородатой русской монархии, когда всего последующего еще можно было легко избежать. Это явно любимый его исторический момент. Но это не натуральная, а литературная Россия Куприна, Достоевского, Лескова. Можно, конечно, думать, куда денется пожилой Фандорин — примкнет к господам, которые все в Париже, или с товарищами будет чистить Хитров рынок — некие намеки на это уже сделаны в «Шпионском романе».

Он провел комплексное проектирование героя, наделив его счастьем в игре и красивым роковым несчастьем в любви. И даже сам вписался в его образ, примерив его на себя в рисунке арбатского художника. Желание сконструировать себе вторую славную жизнь понятно. Но точно так же, как в книжке, Фандорин вышел каким-то уж очень чудным — в литературном пенсне и сыщицком котелке с чужой головы.

Мое знакомство с Акуниным закончилось на первой же прочитанной книжке — «Азазель». Там в Петербурге 1870-х годов ходят трамваи и работает телефон. Конечно, по сравнению с откровенными графоманами Марининой или Донцовой (я все время их путаю), Акунин все-таки сочинитель. Создает криминальное чтиво среднего уровня. Но мне на это тратить время жалко.

Я, к сожалению, прочел Акунина, когда бум уже был в разгаре, и воспринимал его книгу уже как бестселлер. Но успешность этого проекта мне показалась совершенно оправданной.

Сейчас идет мода на стилизации, на исторический материал. Но автор, который работает в этом направлении, всегда рискует. Он обязан знать материал досконально, до замочков на запонках. Зато тот, кто убедительно препарирует историю, как правило, становится кумиром публики. Это случай Акунина.

Я сейчас закончил читать «Шпионский роман». Таким простым и ясным языком он написан, так внятно, прозрачно и доходчиво, и к тому же напечатан такими большими буквами, что я вдруг понял, в чем успех Акунина. Я бы посоветовал читать его своим детям. Но сам на него больше времени тратить не буду.

Качество литературы сносное, сложность минимальная, язык понятен любому. А что надо простому человеку сегодня? После того, как ему на работе не дали зарплату, зато дали по морде, он же не хочет открыть книгу (или прийти в кино), чтобы еще раз попереживать за такого же, как он, неудачника! Он хочет увидеть героя, для которого все кончится хорошо.

А вот люди, для которых чтение не отдых, а процесс, вряд ли будут много читать Акунина. Одной книги предостаточно. Он литературный популист. Но я не готов его за это осуждать. Благодаря ему многие все-таки читают, особенно дети, которых очень трудно усадить за книги. Вот моя внучка, к примеру.

Я читал все. Я вообще акунист. Мне очень нравится язык. Мне нравится изображение русской старины. Я был поражен глубиной авторского понимания русской истории. Мне кажется, что он хороший писатель. Я бы с удовольствием поставил некоторые его вещи. Но есть одна опасность. Раньше я ждал каждую новую его книгу, сейчас уже нет. Излишество вредно во всем, даже в добродетелях, как говорил Анатоль Франс. Акунин чересчур плодовит. Надо все-таки соблюдать какую-то меру, не знаю только как. Один одесский парикмахер покончил жизнь самоубийством, написав записку: «Всех не перебреешь».

Акунину не первому пришла в голову идея ретро-сессии в современной русской литературе. До него были и «Граф Соколов — гений русского сыска» Валентина Лаврова, и серия про сыщика Путилина писателя Леонида Юзефовича. Но у его предшественников не было и нет успеха. Нет успеха — потому что нет проекта. Почему же удался проект Григория Шалвовича? Безусловно, одна из причин — грамотный, хотя, вероятно, и непреднамеренный маркетинговый ход. Засекречивание авторства. Первые два года никто не знал имени, скрывающегося под маской Бориса Акунина. Эта «шарада» привлекла к циклу внимание так называемой интеллектуальной элиты. Фандоринский цикл стал первым у нас образцом массовой литературы, которую читать не стыдно. Сегодня даже для «продвинутого» читателя высокая литература подчас скучна, а массовая нарушает его интеллектуальный комфорт. Поэтому наше время выкристаллизовало промежуточную версию — мидл-литературу — которая адаптирует ценности высокой культуры и переводит их на язык беллетристики. Под номером “1” в этом ряду Акунин. Но сюда можно с полным правом отнести и Людмилу Улицкую, автора некриминальной версии мидл-литературы для дам. Книги этого рода вполне долговечны: они никак не связаны с обстоятельствами времени и места. Родоначальниками такой литературы у нас были, конечно, братья Стругацкие.

То, что «Гамбит» и «Советник» вышли один за другим, объясняется, наверное, просто разумным подходом к пиару, а не какими-то художественными соображениями — тем более что фильмы совсем не похожи, разве что фамилией главного героя и низким качеством. Почему они вышли именно сейчас, трудно сказать: и пик популярности Акунина, в общем, прошел, и фандоринская идеология, на самом деле, далека от нынешней, государственнической. Впрочем, это о книжном Фандорине — по фильму-то чекист и чекист… Вообще же, конечно, Акунин — идеальный продукт для экранизации: герой есть, сюжет есть, вроде как на классику похоже, а вроде и актуально.

Я прочел все романы фандоринской серии, и еще про Пелагию. После этого мне в любом случае как-то странно ругать автора. Циклы неровные: есть книги замечательные — «Коронация», например. А есть совсем так себе — скажем, «Любовники смерти». Акунин — чтиво для разночинцев, детективы для тех, кто детективы не читает. Не думаю, что литературные стилизации могут иметь большое значение для культуры — все же переломными становятся по-настоящему новаторские вещи. Акунин — порождение не столько времени, сколько определенной культурной среды; с известными оговорками он запросто мог появиться и тридцать, и сорок лет назад. Думаю, он останется на книжных полках в тех домах, где вообще есть полки. У всех же пылится какой-нибудь Морис Леблан или Брэм Стокер.

Я прочитал всю фандоринскую серию. Механизм успеха понятен: Акунин способен сочинить увлекательную историю, обладая при этом литературным даром, вкусом к стилизации и той, пышно выражаясь, постмодернистской культурой, которая до него не находила столь широкого применения в нашей словесности. Не было у нас своего Умберто Эко. Правда, когда он свой постмодернизм врубает на полную катушку, меня это тут же перестает увлекать. Если игра в литературу обнаруживает себя открыто, я теряю к ней интерес. Мне нравится, когда она упрятана в романную толщу.

Насчет переложения Акунина на пленку у меня иллюзий нет и не было. Он трудно экранизируемый автор, если это вообще возможно с ним проделывать. Словесный аромат и словесную игру в кино не сохранить. Можно перенести сюжетные построения, но и они у Акунина обладают чисто литературной природой, на экране невольно представая в водевильном, опереточном виде.

Я мало читал Акунина. Я не поклонник детективной литературы. Несомненно, Акунин — интеллигентный человек. В тех двух-трех его произведениях, что я читал, я ни разу не встретил пошлости. Что по нынешним временам мне кажется вполне серьезным достижением. Однако инсценировать его прозу в МХТ мне бы не хотелось.

Случилось так, что несколько лет назад Захаров, который издавал книги Акунина, пришел ко мне с предложением о сотрудничестве и принес книги своего издательства. В числе этих книг были первые четыре книжки Б. Акунина. И я очень увлеченно, быстро, мгновенно прочла все эти фандоринские истории, которые показались мне — как бы это точнее сформулировать? — забавными. И поэтому задержали внимание. Такой замечательный новый вид отдыха, вроде разгадывания японских кроссвордов. Было приятно, что в этом есть культура, что эта литература не кричит о себе и не предъявляет ко мне претензий, что она легкая, что она ироничная. А вот в Пелагии уже раздражала некоторая настырность стиля. Когда прием начинает тиражироваться, а автор работает на выдохе, лишая себя возможности вздохнуть, это уже трудно воспринимать.

Инсценировать Акунина не хотелось бы. Прелесть этой литературы в ее неназойливости, а театр ведь довольно назойливое заведение, которое все овеществляет. А в книгах Акунина главное — их эфемерная легкость.

Делать литературу из литературы научились давно. Считается, что регенерация ведет к потере качества. Но у Сервантеса, например, получилась великая литература из всего лишь, говорят, первосортной. У братьев Стругацких из такой же первосортной — первосортная же. Пикуль гнал из третьего — третий. Б. Акунин — тоже исключение: стабильный, добротный второй сорт, независимо от уровня исходных материалов (Михаил Булгаков, Николай Островский, Агата Кристи). Такой добротный, что даже не сразу понятно — в чем дело? почему именно и несомненно второй? Словарный запас хоть куда. Фраза ловкая, аккуратная. Детали подобраны в нужном количестве и нарисованы отлично. Жесты обдуманны. Пейзажи прочувствованны. Ход событий увлекателен. Мотивировки поступков удовлетворительны. Слабых мест почти нет.

Вот разве что в речах персонажей чувствуется некая тонкая фальшь — именно потому, что каждый изъясняется, как ему предписано положением: городовой — как городовой, мастеровой — как мастеровой, революционерка — опять соответственно. Поскольку они, вообще-то, не просто персонажи, а назначенные автором типичные представители того либо сего. Изображают в лицах и костюмах дореволюционную Россию, а некоторые даже обдумывают ее дальнейшую судьбу. Но в специально отведенных местах сюжета, без ущерба для темпа прыжков, ударов и выстрелов. Добросовестная попытка приподняться и заодно преобразить мир, воспользовавшись эстетикой полицейского лубка. (Спасибо, кстати, Ф. Булгарину, что изобрел.)

Фандорин иногда заикается. Слегка. Просто чтобы обладать хоть каким-нибудь изъянчиком. Чтобы, значит, смертные принимали за своего, пока не вступят в непосредственный контакт. Положительный герой по особым поручениям. Красавец, интеллектуал, храбрец, силач, с необыкновенно развитым органом чести. Бойцовый ангел. Так жаль, что некомпетентное, да и коррумпированное, руководство не дает ему спасти Добро раз и навсегда. Так жаль, что Зло бывает в иные времена сильней полиции.

А все равно Фандорин стреляет и целуется лучше всех. Попадись ему хоть Рудин, хоть Рахметов — защелкнет на обоих наручники мигом. И это весьма утешительно, весьма. Потомки же пускай сами выбирают себе реальность по вкусу. И способ исчезать из нее.

По-моему, совершенно понятно, почему Акунина экранизируют. Появился писатель, который не отвратителен для интеллигентного читателя, а наоборот, ему даже симпатичен. И который при этом не считает для себя зазорным заниматься коммерческой, жанровой литературой. В этом смысле Акунин очень «заграничный» человек: в России как-то не принято смешивать «предназначение» литератора и работу на публику. А он профессионал — и все тут. Именно это и привлекает в нем, и раздражает. Профессионалов в России мало, и относятся к ним с подозрением.

Акунин талантливый литератор, наверное, даже выдающийся. И очень точно попавший в свое время. Я прочел его первый роман, ужасно изданный, когда никто еще не знал, кто он такой. Книга оказалась востребована. Она людей порадовала, причем очень разных. В то время было крайне необходимо утвердить спокойную успешную литературу, стирающую странную границу между элитарным и общедоступным. Я с удовольствием проглотил пять романов. Этого оказалось достаточно. Я понял, что дальше будут лишь вариации. Произведения Акунина, посвященные современности, мне не показались интересными. Он безупречен и уникален именно на поле литературной стилизации. И пусть та волна радостного удивления, которую вызвало его появление, уже сошла на нет, стабильное существование в культурном контексте России ему обеспечено довольно надолго.

Секрет успеха Акунина заключен в его умении пройти по лезвию бритвы. Для акунинского проекта принципиален этот стык между популярной, массовой и качественной художественной литературой. В активе Акунина занимательный сюжет, хороший слог и «козырной туз» — Эраст Фандорин. Герой, которого у нас не было. Он изобрел российского Джеймса Бонда и перенес его в правильное время, в XIX век. Всем ведь хочется читать про сильных, честных, отважных персонажей. А оные в нашей литературе фатально отсутствуют. Акунин блестяще сыграл на этом.

От советских времен Россия унаследовала классический комплекс «высокого», отличающий нас от самодовольной Америки. Умение выдать низкие жанры за расслабленную игру праздного интеллекта (Коэльо, Бессон, холдинг «МК») ныне ценятся превыше всего. Акунин — из этого перечня. Блестящая и прибыльная капитуляция перед наступающими по всему фронту человечества амебами. В правильных книжных магазинах его ставят на одну полку с Куниным — который «Интердевочка».

Акунин на бумаге гораздо лучше воспринимается, чем в кино. Бывают некинематографичные авторы. Мне кажется, он — тот самый случай. Он очень качественный беллетрист. Но больше всего у него мне нравится книга про писателей-самоубийц. Его романы я не перечитываю, не хочется.

Массовая художественная культура всегда отражает политические и социальные тенденции общества, в котором она существует. Об этом писали уже представители русской формальной школы — Эйхенбаум, Шкловский, Тынянов. Вслед за ними эту мысль развил Лотман.

Огромная популярность текстов Акунина объясняется, на мой взгляд, тем, что они отражают тенденцию в современной российской культуре, которую можно обозначить как пассеизм, то есть заинтересованный взгляд в прошлое, определенный культурный уход в прошлое. Именно это мы уже несколько лет наблюдаем в России пост-ельциновской эпохи. И гимн восстановили советский, и Сталин вроде как-то уже «ничего», и вообще «нельзя отрицать свою историю» …

Мне, как ортодоксальному ельциновцу (который мне дал свободу печати и издал «Указ о развитии психоанализа в России»), все это в высшей степени чуждо.

Я прочитал всего один роман Акунина — первый, «Азазель». Мне показалось, что его стиль, который многим очень нравится, чрезвычайно наивен, груб и вопиюще неточен. Этакий примитивный лубок под XIX век. Фигура Фандорина мне тоже не показалась удачной. По моему мнению, Настя Каменская Александры Марининой — персонаж гораздо более жизненный и перспективный. Я прошел через увлечение Марининой, как почти каждый российский филолог. При всей откровенной пошлости и вульгарной совковости ее стиля она сумела создать, как мне, во всяком случае, кажется, некий вполне цельный и теплый художественный мир, в котором хочется жить и который дышит настоящим. То же самое я могу сказать про сериал «Каменская», который — в отличие от акунинских экранизаций — мне нравится своей актуальностью и бытовой достоверностью, помимо добротной игры прекрасных российских актеров.

В общем, с Акуниным мы смотрим в противоположные стороны: он — в прошлое, в XIX век, а я все-таки рискую — в двадцать первый.

Успех Акунина меня не удивляет. Меня уже ничто не способно удивить. Сегодня публика кинотеатров, да и читающая публика, резко изменилась. Шестьдесят процентов кинозрителей — это тинейджеры. Двадцать пять — офисная дурь, тридцатилетние яппи, чей уровень развития еще ниже, чем у подростков. Читают теперь только то, что входит в джентльменский набор: Мураками, Коэльо, Акунин, Донцова и прочее.

Акунин — это не исторические романы, это псевдоистория. Мне как члену Союза Советских читателей, как человеку, который читает много и легко ориентируется даже в нынешнем океане издаваемой литературы — это читать скучно. Вот в чем разница между Акуниным и Дюма? Или Дефо? Невозможно объяснить. Для этого надо быть Белинским. А я не Белинский.

Думаю, не выдам страшной тайны (это было уже достаточно далеко во времени, и срок давности истек), если скажу, что Борис Акунин советовался со мной, кому из режиссеров отдать права на свои экранизации. В итоге он обошелся без всяких советов и распорядился своим богатством правильно, разделив его на несколько частей. Появилось несколько Фандориных — более попсовый, более кондовый, более декадентский. Так и должно быть: неполная удача только стимулирует дальнейший процесс. А Акунин — это и есть нескончаемый процесс или самодвижущийся проект.

Экранизаторский бум акунинских сочинений абсолютно закономерен, и было бы по меньшей мере странно, если бы его не было. Бумажная стадия суперпроекта под названием «Борис Акунин» состоялась: ее пополнение новыми и новыми книжками уже не может ничего ни добавить, ни убавить.

Если бы проект не обнаружил способности перейти в иное агрегатное состояние, это вызывало бы подозрения в его неуспешности. Но я, признаться, не видел ни одного из «фандоринских» фильмов. И, в общем, вполне сознательно. Я знаю, что любая экранизация — это неизбежно профанация и вульгаризация авторской интонации. А я некоторые из этих книг люблю. Люблю не как часть проекта, а как литературу и, видимо, попросту ревную их к режиссерам, актерам и прочим продюсерам.

Благодаря Акунину я прочитал наконец «Чайку». В школе мне привили стойкое отвращение к Чехову. Форма акунинской пьесы меня очень порадовала. Когда-то, очень давно, я написал в «Литературную газету» письмо с предложением, чтобы писатели предоставляли читателю некоторую свободу. Скажем, в конце первой части герой должен сделать важный выбор, и вторая часть пишется в двух вариантах. Каждый читает тот, который считает правильным. Тогда я получил из газеты гневную отповедь, и несказанно рад, что сейчас моя идея воплотилась в «Чайке» Акунина.

Библио
Skyeng
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»