18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: 4

Илья Хржановский сделал дебют-вызов. Понятное дело, соединившись с Сорокиным, он и обязан был снять нечто перпендикулярное. Какой же без перпендикуляра Сорокин?! Но что, закусив удила, новичок ринется на подобный радикализм, заранее вообразить все-таки было трудно. И потому что радикализм давно у нас не поощряется, и потому что всякому новичку хочется поощрений и очень не хочется ругательств в свой адрес. Илья Хржановский пошел ва-банк, и с поощрениями в родных палестинах, боюсь, ему не слишком обломится. Многих фильм с таинственным названием «4» форменным образом ошпарил. Чем? Персонажами с вихляющимися биографиями, с качающейся идентичностью, с перепутанным возрастом, с превратностями, из которых, кажется, только и состоит линия их судеб. Фактурами предкамерной реальности, которую лучше всего, как кажется, датировать тем самым сакраментальным промежутком, который обозначен в русском переводе знаменитой песни словами «…до основанья, а затем»… Временем, которое как будто вырвалось из-под укрощающего его тикания часового механизма и принялось громоздиться, громоздиться… В русской культуре, что в высокой, что в низовой, никогда не было гиньоля. Гоголь к нему приближался, но реализм победил. Сорокину реализм отродясь не указ, но литератору, орудующему таким абстрактным сырьем, как слово, оно проще. Гиньоль с его физиологическим беспределом на картинке — это для самых озорных озорников, осознающих при этом — непременное условие — ради чего запускается аттракцион. Помимо наглядного пособия по тотальной профанации жизни, картина «4» имеет задачу — неважно, намеренную или случившуюся как следствие, — дать дрозда контексту. Контекст, то есть наш с вами родимый кинематограф, уже не первый год на грубость нарывается. Так он себе нравится, так отъелся, так залился глянцем, так заигрался в бисер. Получается, юноша нежный отважился взбаламутить зацветшую воду. А поскольку в изображении, звуке, работе с актерами он показал хватку прирожденного кинематографиста, может, у него и получится сослужить правильную службу кинопроцессу.

Удачны первые 20 минут. Но если вспомнить хотя бы одно «не наше» кино, где в замкнутом пространстве действие развивается с помощью диалогов и мизансцен (из последних — «Кофе и сигареты»), очевидно, что эти 20 минут, — гул вгиковского буфета. Остальные полтора часа — сырой материал, которому не хватает ясной мысли и крепкой руки. Кратность четырем забавна, и только. Мутанты, клоны — и что? Идея не развивается. С тем же успехом могло быть «сорок» или «семь сорок». Можно, конечно, предположить, что это «звери», вышедшие «из ковчега по четыре». Спаслись, чтобы мутировать и заживо разлагаться. Однако, что бы ни лежало в основе, фильм так зацикливается на процессе распада, так упивается чужим неблагополучием на краю не своей социальной бездны, что производит впечатление подгнившего грибка, а не дерзостной провокации.

Здесь столько же Сорокина, сколько Шванкмайера («Заговорщики сладострастия»). Вот и хорошо, пора перестать описывать наш XXI век языком психологического реализма, доставшимся многократно деклассированной стране в наследство от царской России. Решая формальные задачи, культивируя нумерологию и серийность, Хржановский и Сорокин прорываются к злободневной реальности. Особенно удачно обозначен конфликт поколений. Но, едва подразнив содержанием, фильм опять сворачивается в клубочек, превращается в геометрию, в математику. Стесняется быть назидательной притчей, и это еще один его плюс.

В отличие от почти совершенной, но неоригинальной «Шиzы» — несовершенный, но весьма оригинальный дебют, во многом построенный по принципу «от противного», во всех значениях этого слова. Такова в том числе сельская часть картины, сделанная словно бы в насмешку над традициями «деревенской прозы» и «деревенского» кино, в которой создается гротескный образ общины, не способной к естественному воспроизводству и занятой производством кукол.

Коллеги, посмотревшие фильм в Венеции, очень настраивали против него, называя картину циничной чернухой, невыносимым занудством, кривлянием. Но она оказалась многослойной, совсем не такой элементарной, как мне ее рисовали. В фильме “4” дан бой и чрезмерному охлаждению, и чрезмерной идеализации России. Это совсем не та святая Русь, которую пытаются и сегодня найти в преданьях старины глубокой, но в то же время в ней нет надстройки чистого цинизма, чистого презрения. Вдруг сквозь эти гротескные образы старух, возможно, бывших алкоголичек и проституток, и образы девочек, которым только предстоит повторить их путь, проглядывает трогательность и даже сопричастность друг другу. Фильм Хржановского, при всем несовершенстве, при некоторых затяжках, при некоторых излишествах, начинает путь отступления от излишней идеализации и от излишнего цинизма, который есть во многих наших, вполне благопристойных, с нормативной лексикой, картинах.

Не люблю я всего этого — последовательное уничтожение смысла и запрет на ожидание появления этого смысла. Если система мер подменяется в процессе измерения какими-то другими математиками, а может быть, шелестом листьев, а может быть, пшеной кашей — тыкайте наугад, — то чем вы убедите меня играть в эту игру без правил? Местами противно — а и должно быть противно. (Потом стараются сделать еще противней — но мы уже зеваем.) Местами глупо — так и задумывалось. Местами вроде бы что-то понятно — но это уж наверняка ошибка сценариста. Понятно быть не должно. Тебя посадили решать задачу, не имеющую решения, а сами ушли и забыли про тебя. Ну еще в карманы какой-то гадости насовали, но и гадость тоже не настоящая, а так… Дядя такой большой, а шутки как у одиннадцатилетнего. В этом возрасте все смешно — и что старухи старые, и что пьяницы пьяные, и что кто-то повесился. И свинья — очень, о-о-очень смешное животное. Играй, гормон.

Несомненно, один из самых успешных и профессионально снятых фильмов последнего времени. Картина оказалась своевременной — она адекватно попала в социокультурный контекст. «4» не вызывает недоумения, которое обычно охватывает меня при просмотре большинства российских картин. Искренне рад, что Хржановский смог снять фильм, невзирая на сопротивление материала. Фильм, который войдет в историю российского кино.

Дебют Ильи Хржановского — замечательное событие, фактически обреченное на то, чтобы быть недооцененным. Впрочем, это входило в замысел: иначе зачем было убивать ритуальные 4 года на проект по сценарию Владимира Сорокина, персоны non grata во властных эшелонах любого уровня, а по совместительству лучшего российского писателя? Кино получилось не только радикальное, но и абсолютно профессиональное, яркое, болезненное, откровенное, будоражащее, неудобное и неформатное. Работа звукорежиссера достойна как минимум «Оскара».

Дебютная картина Ильи Хржановского, помимо всех своих очевидных достоинств, обнаруживает редкое в современном российском кинематографе (единственное, пожалуй, исключение — Кира Муратова) чувство ритма. Того ритма, который не зависит ни от режиссерского темперамента, ни от продолжительности диалогов. В этом смысле фильм “4” подобен той музыке, которая производит впечатление, что она появилась на свет сама, без посторонней помощи. В создании картины, кстати, композитор не участвовал, но шумовая партитура (экстраординарная и сверхизощренная работа звукорежиссера Кирилла Василенко) не только абсолютно самодостаточна, но и ставит под сомнение потребность сегодняшнего интеллектуального кино в композиторе, окончательно вытесняя последнего (меня в том числе) из гетто арт-хауса в резервацию мейнстрима.

Достаточно адекватный перевод литературной материи Владимира Сорокина на язык экрана. В режиссуре нет той диковатой свободы, которая прет из текстов автора сценария, но все равно фильм достигает нужного эффекта — что видно хотя бы по реакции на него госчиновников.

Картинка, на мой вкус, получилась достаточно подленькая и непоследовательная. Но все претензии по части драматургической формы, на середине брошенных и полузабытых сюжетных линий, на раз снимаются истошными криками о постмодернизме. Подлость же на постмодернизм не свалишь. Заставляете деревенских бабок-алкоголичек, пялясь в камеру, за стакан водки демонстрировать вам дряблую грудь — не переписывайте их имена-отчества в титрах в знак непомерного к ним уважения!

Страшный, как может быть страшна только сама жизнь, когда перестаешь смотреть на нее сквозь пальцы и отваживаешься присмотреться вплотную, фильм Ильи Хржановского не производит, тем не менее, пугающего впечатления. Скорее, успокаивающее: нет и не может быть в мире никакого равновесия и порядка, так что можно больше не бояться его нарушить.

Почва, облученная прожектором перестройки, не только дала злокачественные всходы, но и обрела дар речи, отпугивающей и не поддающейся дешифровке. А когда пресловутая сорокинщина, взятая за отправную точку, уходит на второй план, ретушь некрореальных персонажей, в отсутствие героя, предстает объемной жутью, достойной полотна Марио Бавы.

Сильный, свежий, искренний фильм — последнее качество необычайно важно, потому что это умная, не холодная, но эмоциональная искренность, которая, на мой взгляд, важнее искусности. Фильм чуток по отношению ко времени и захватывает этой чуткостью — редкой на сегодня способностью автора смотреть, видеть, не тупя глаза. Прекрасный сценарий Владимира Сорокина, который как сценарист и в этой работе показал свою способность не повторять себя.

Агрессивный протест против не-пойми-чего никакой «угрозы» нести не может. Слишком он уязвим, чтобы уязвлять самому. Как маргинальный жест этот фильм опоздал лет на десять-двенадцать. Сейчас такой игрушечный «арт-хаус» тут же легко укрощается и вытесняется даже самым безобидным масскультом. А чтобы быть манифестом мизантропии, фильму не хватает ненависти к себе, а режиссуре — дистанции: до боли смешно авторское прекраснодушное хотение быть смелым и радикальным.

Этот фильм кажется мне очень инфантильным предприятием. «Резким» жестом молодого и домашнего человека из хорошей семьи, который решил сыграть в «радикального русского художника» и высказаться об отечественных судьбах. Я готов допустить, что для достижения режиссерских целей разные средства хороши, и даже спаивать нищих старух можно — однако экранный результат должен отменять все вопросы о путях его достижения. А тут он только их и провоцирует.

Картина чрезвычайно показательна для мироощущения поколения молодых кинематографистов. В фильме есть блестящие сцены, в частности — длительный эпизод беседы в баре. Восхищают три главных женских персонажа на фоне старух и свиней. В отечественном кино появился новый яркий режиссерский темперамент — неровный, но впечатляющий.

Сорокин и натурализм — две вещи несовместные. Но не стоит преувеличивать ни гениальность Сорокина, ни злодейство Хржановского. Главное, что фестивальным работникам это «Русское» понравилось.

Эту картину, безусловно, делали талантливые люди: в ней много искусства, и именно кинематографического. Но, к сожалению, авторам не удалось совладать с соблазном «вербального эксгибиционизма». Даже странно: фильм сделали взрослые мужчины, и вдруг такие типично подростковые комплексы.

Ощущение от картины неопределенное. Думаю, мне передалось ощущение самого автора. Из всех режиссеров, творящих ныне, только одному Герману удается делать картину в течение нескольких лет, удерживая ее в русле собственной реки, не сбиваясь на ответвления. Для человека, только вступающего в это странное занятие под названием кинематограф, снимать картину долго — весьма опасно. А разговор идет о человеке, который по природе своей кинематографист — это не подлежит обсуждению. Но именно это — то есть наличие способностей, дарования, — и усугубляет силу ошибки. Мне очень понравилась первая часть картины, она удивительно цельна, неожиданна, совершенно самостоятельна, у нее есть свое лицо. А что касается второй половины… Самой большой опасностью мне кажется так называемый перенос правды жизни — буквально — на экран. Все, на что у автора хватает сил и воли, — смотреть на это, не закрыв глаза. Но это еще не значит, что у нас, как у зрителей, достаточно интереса и силы смотреть на это так же, как автор. Фильм не воспринимается как единое целое. Это два разных фильма. Наверное, они такие и есть, и наверное, их надо показывать отдельно. Тогда, может быть, удалось бы достичь какого-то другого, положительного результата.

Ковалов
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»