18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Цветы календулы

Сегодня я понимаю, что это лучшая картина минувшего года. Но поначалу как-то не дошло, и не до меня одного. Может, и правда она пролонгированного действия? Или Чехов поначалу мешает: все время тянет сравнивать. Надо сразу понять, что это снежкинская игра такая: зрителя пiдмануть вишневым садом и тремя сестрами, а потом оставить наедине с реальностью.

Претенциозная пьеса про «дачников». Про материальное наследство и «духовное банкротство». Всеобщее причем. Дача, разумеется, писательская — просторная: есть где развернуть притворно-скандальную драму с картонными персонажами, нарядив их, для пущего тумана, в причудливые карнавальные облачения. Имитация смыслов. Перепевы по верхушкам. Плохо написано и уж больно плохо сыграно. Впрочем, кто ж такое хорошо сыграет? Эти непереносимо-затяжные и все повторяющиеся приступы натужно-истерического смеха и таких же вымученных рыданий.

Перемешать водевиль и историческую драму трифоновского толка — о, это поиски национального жанра. В рамках заданного сценического простраства побеждает водевиль — и в этом позитивный взгляд автора на «большую» драму Истории с большой буквы.

Интригующая стилевая новинка: поэтика чеховских пьес кривляется, строит рожи, пародирует саму себя, но при этом остается последовательной и узнаваемой. Драматические ситуации «Трех сестер» и «Вишневого сада» переплетены здесь в занятный, остроумный и актуальный парафраз. Но во второй половине картины коллективные страсти сосредоточиваются вокруг старушки-владелицы дома и рабочей альтернативой всех действующих лиц становится негамлетовский вопрос «убить или не убить». Новая сюжетная уголовщина выглядит насильственным фабульным привнесением: ни характеры, ни душевный строй персонажей, ни вообще представленная среда, какую бы психологическую вольтижировку они на наших глазах ни проделывали, на убийство за несколько сотен зеленых никак не годятся. Словом, яркий и терпкий мир фильма заметно тускнеет от инъекции злободневного. Что чревато художественным несварением.

Обнаружив множество литературных и кинематографических отсылок, укажем и на «Серсо» Анатолия Васильева. Единство времени-места-действия в дачном хронотопе у Снежкина насквозь театрально. Постановка доверена самим героям — и неведомо им, что за их спинами, как Тень отца Гамлета, маячит Тень писателя Протасова. Безмолвствуя, взвывает к возмездию. А не то в одну прекрасную полночь реинкарнируется и подожжет родовое гнездо со всеми потомками. Тени, они такие.

Простой, но сложносочиненный сюжет, развернутый в почти непрерывном пространстве-времени, тянет за собой шлейф исторических и культурных ассоциаций, что приятно всякому эстету, однако допускает и автономное, внекультурное прочтение. К несомненным достоинствам картины относится также ансамбль из девяти актеров и девяти персонажей, в которых ощутимо не только настоящее, но и прошлое.

Может быть, самая дельная переоценка коллизии между временами, которые разделила перестройка. Эта картина в определенном смысле — полемика с «Утомленными солнцем». Михалков намеревался восстановить порвавшуюся связь времен. Снежкин попытался доказать, что это невозможно: слишком гнилое у нас монументальное советское прошлое.

Снежкин не жалует сказочки про ароматный чеховский быт советских усадеб, а потому отменяет быт вовсе: нежный звон ложечек в стаканчиках умолк — и слышны легкие шаги ласкового призрака с животрупной фамилией.

День из жизни трех поколений одной семьи оказался зеркалом, которое не лжет. В это зеркало следует взглянуть всякому, кто причисляет себя к современной интеллигенции — той самой, что десять лет назад громче всех кричала «ура!» и «долой!» — а ныне, оказавшись на обочине, вдруг осознала и нелепость собственных иллюзий и огорчительную завышенность самооценки.

И угроза гибели под топором наследной мемориальной березы, и три сестры в виде экстравагантных внучек большого совпоэта — все это Чехов глазами людей, которые во всех отношениях ему и его героям не ровня: «Вишневый сад», написанный Лопахиным. Поэтому альтер эго режиссера — тот самый «новый русский», что пытается купить дачу.

О «Вишневом саде» можно вспоминить, можно не вспоминать. Дом осточертел его обитателям, и сами они опротивели друг другу — и все же им некуда деться ни от него, ни друг от друга, ни от самих себя. Лопахин не купит вишневый сад, потому что у него нет ни любви неразделенной, ни обиды, ни мечты его купить — он просто ошибся адресом. Фирса никто не забудет в доме, потому что сами никуда не уедут. «Цветы календулы» построены на этих зияющих пустотах, образовавшихся на месте чеховских коллизий. Когда классический сюжет призывают на помощь и берут его структуру произвольно, наполняя случай­ными фабульными выходками — это значит, что счета, предъявляемые реальности, еще не могут быть составлены по форме. Они пока существуют лишь в виде обиды, набухшей слезами и беспомощным криком.

Несмотря на зияющие сценарные пустоты (не дописана ни одна сюжетная линия и не нарисовано как следует ни одно лицо) и дыры в бюджете, фильм «каким-то» чудом держится: на умных и благовоспитанных питерских актерах, на вдохновении профессионально выросшего режиссера, на «пародийно-трагикомическом» обаянии руин советской цивилизации.

Хоровод идиотизма. Круговорот немощи и дури. Пляс блаженных на воображаемых похоронах. Десять лет хоронят «социалистический реализм», никак с похорон не расползутся. Виноватых ищут. Вообще-то на Руси виноватых ищут всегда. Потому что их «не видать»: пространство большое. Вот если виноватых находят, то это трагедия. Русский бунт. Революция. Диктатура. А если не находят, и знают, что не найдут, но продолжают громко искать, это что? Это — «Цветы календулы».

Одна из героинь занята подсчетами: кто из семейства должен отказаться от одного яйца из глазуньи на завтрак, чтобы остальным досталось по два? Приготовить вместо глазуньи омлет ей в голову не приходит. Все это — про наших волшебных соотечественников, проникнутых духом великой русской литературы, которая своей романтической высоконравственностью отвратила от реальности поколение нас.

Возможно, непривычно ироничному Снежкину кажется, что он прощается с традицией советского качества, а на самом деле он ее представляет. Стесняться тут нечего — все равно что стесняться слепую старушку через улицу перевести.

Шутки шутками, но про то, что фамильное древо срубить нельзя — сказано. И про то, что распад всегда пахнет одинаково. Столбовое дворянство сходит на нет или советское — все равно. Такой запах у «Цветов календулы», которые никакого отношения к цветам календулы не имеют — слабая горечь, тянет аптекой, невозвратимость, дурман.

Ковалов
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»