18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Окраина

Самый смелый фильм года: жесткий, бескомпромиссный и без соплей. Одним словом, как говорят перепуганные интеллектуалы, «фашистский» или «имперский».

Фильм не против Ельцина, а против как минимум Ивана Грозного. Вечная русская тема державной власти и окраинной вольницы впервые попала в лапы человека издалека, гиганта-варвара, ходившего пешком в Москву учиться, — и столица напугалась по-настоящему. Хотели «Окраину» запретить — куда там. Процесс пошел, с прибаутками, семечками и мотивчиком из «Чапаева». Негромкой музыкой гражданской войны.

Луцик нутром почувствовал фундаментальную особенность отечественного сознания. Русский человек и лютого врага держит за своего: мужики и партаппаратчики — одного поля ягоды, Ивану и Кащею всегда найдется о чем поговорить.

Эта Россия более всего похожа на сказочно-неевклидову (своей геометрией), одновременно жуткую и незлобивую Россию раннего Андрея Платонова. Фильм одновременно народнический и антинародный. Луцик, конечно, иронизирует над страной и людьми, но с изрядной печалью.

Виртуозно-двусмысленное балансирование на опасной грани между исконно русским мифом и его же постмодернистским осмеянием породило адекватную реакцию: дрожь ужаса — вплоть до призывов запретить — и несколько нервический смешок.

Никакой злобной насмешки — над родной историей, над отечественным кино с его мифологией — нет и в помине. А есть, напротив, благодарно воспринятые уроки, осознанно выбранная традиция, ощущение причастности и сыновняя любовь.

Образец стиля, безукоризненно правильная картина. Это, однако, и настораживает. Возможно ли «правильное», внятное высказывание об иррациональной российской действительности? Рекламный плакат к фильму Луцика напечатан безупречно, видеокассетами с «Окраиной» торгуют в любом ларьке. Но что такое «окраина»? То, что по определению не продается. Впрочем, кино — коллективное сновидение, а значит, всегда — спекуляция.

Яркий антибуржуазный манифест. Эту картину можно назвать «новым советским кино».

Антисоветский фильм в упаковке советского. Только, в отличие от «Тоталитарного романа», сама подмена отрефлексирована здесь как эстетическая провокация.

Лишь отсутствие привычки к полноценному арт-хаусу заставляет видеть в «Окраине» то социальное обличение, то политический прогноз. Национальный кинематограф просто обязан иметь свой арт-хаус. Спасибо Луцику: его «Окраина» заполняет эту брешь.

Блистательный героический хоррор Луцика вторгается в тревожную, важную и до сего времени не осмысленную отечественным кинематографом область потаенного, свирепого и стихийного русского мистицизма. В темных погребах, в нетопленых избах, в чистом поле шевелится и гудит Неведомое, проявляясь в образах классических советских киноэпосов. Отрешенные мертвяки из фильмов Ромеро, Фульчи и Оссорио уходят в партизаны, а пустые города оккупируются вурдалаками-нефтесосами, висящими вниз головой под сводами оккультных храмов сталинских высоток.

Скрестив Евгения Матвеева с Евгением Юфитом, автор испек слоеный пирог из ржаного теста, замешанного на колодезной водице. Отменно вкусен пирог «Окраина» — особенно для тех, у кого американский кремовый торт «Мainstream» давно стоит поперек горла.

Наконец стало ясно, до какой степени не понимали Луцика и Саморядова режиссеры, которые чуяли странность их историй, но принимали ее за особую разновидность постмодернистской иронии. На самом деле странность эта связана с совершеннейшей серьезностью авторов, наделявших ею и своих мифологически увесистых героев, и сказочно-минималистские сюжеты, и былинно-значительные диалоги.

Лучшее режиссерское воплощение «луцик-саморядовской» эстетики, соединившей стеб с эпосом — когда чистый эпос еще невозможен, а чистый стеб уже скучен. Этот стебный эпос отличается демонстративным пренебрежением к правде жизни, что позволяет вполне искренне строить фильм на архаической коллизии «крови и почвы».

Смех без стеба, жестокость без тарантинизма, эпос без лубочности. Обвинения в провокативности, разумеется, надуманы: это сказка, герои которой — действительно добрые и душевные люди, готовые грызть, отрезать головы, ломать ребра и сажать детей на горячую печь. Просто жизнь у них такая: мы, городские, тоже на многое готовы, чтобы устранить конкурента.

Чем ближе человек к простому советскому народу, тем он дальше от духовного здоровья. Шукшин сумел немного отползти от этой ямы — Луцик так в ней и остался. Поражает этическое и эстетическое убожество стилизованных кинематографических животных. Картина снята с грацией вороны, косящей под журавля, и ужасает замусоренностью режиссерского творческого аппарата. Кажется, такое нездоровое сознание может спасти единственное — вернуться в родное село, замочить, наконец, жабу-председателя и зарыть того Коляна, что отбил суку-Таньку. Причем в натуре вернуться, а не в бледной немочи экрана.

В простой истории Луцику удалось соединить больной нерв нашего времени с эпическим равнодушием совершенно вневременного порядка вещей. А это, по-моему, бывает только в шедеврах. Как ни боязно употреблять это слово.

Нет мнения. Точнее, есть как минимум два. Первое — очень аккуратно и лаконично сделанная картина, с редким для нашего кино пониманием того, что ты не первый, что кинематограф был и до тебя, единственного. Второе — не нравится мне русский бунт как таковой и не нравится мне, когда его воспевают. А выяснять у себя самого, кто из меня прав, что-то не хочется.

Москву, если подумать, жалко — ну, жгите ее, сермяжные Кучумчики, так и быть, это всего лишь кино. Но обидно, что и на своей земле, исконно обетованной, русский вурдалак Федя Крюгов, экстравагантное чмо, свое суконное рыльце может реализовать только через «калашниковый ряд». В натуре бунт, конечно, будет: но не бессмысленный. И, я надеюсь, не беспощадный.

«Пороховая бочка» и «Окраина» рассказали о славянской душе то, что мы и весь мир боялись знать. Все кадили этой душе, заклинали ее Толстым и Достоевским, но русский мужик, по слову того же Достоевского, такой иностранец, что современный человек скорее острог предпочтет, чем с ним рядом жить. И мужик этот Толстого с Достоевским не читал. К сожалению, фильм Луцика он тоже не увидит.

Лопушанский
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»