18+

Подписка на журнал «Сеанс»

4

История вопроса

«Похождение Октябрины», 1924, реж. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг

Участники ленинградской группы ФЭКС гордо называли себя «молодыми щенками»… «Жертвой» резвящихся ниспровергателей в фильме был избран сам Петербург: его купола, крыши, фасады, колонны и фронтоны — чем не повод для трюков и эксцентричных эскапад? В полном согласии с принципами авангардизма классика подверглась веселому поруганию, ничуть при том не пострадав. Разве что лишилась толики музейной пыли, которую смахнули с нее невзначай веселые клоуны.

«Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков», 1924, реж. Лев Кулешов

На московских улицах и площадях лихо куролесят персонажи, прибывшие сюда скорее не из Америки, а из американского кино: мистер Вест, стилизованный под экранного Гарольда Ллойда, и ковбой Джедди… Лев Кулешов и его ученики обожали мифы, приемы и ритмы кино, но комедийность их фильма строится на столкновении двух равно самобытных стихий. Это Москва — город, с достоинством сохраняющий свое лицо и в то же время радушно открытый миру. Москва раннего нэпа…

«Чертово колесо», 1926, реж. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг

Сюжет о подгулявшем в увольнительной морячке с крейсера «Аврора» напоминает не фельетон, а фантастику Гофмана. Ленинград контролирует некая «теневая» власть, и это не просто мир уголовников с Лиговки, а темное инфернальное начало, бесчинствующее на улицах города, пока не пропоет петух… Ленинград пивных, грязных хаз, бандитских притонов и «мокрых дел» — снят, тем не менее, красочно и экзотично, под несомненным воздействием немецкого экспрессионизма.

«Шинель», 1926, реж. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг

Парадоксально, но именно ФЭКСы, в «Похождениях Октябрины» заставлявшие героев весело дурачиться на куполе Исаакия, оказались верны духу петербургской культуры. В фильме «Шинель» город-наваждение растлевал сознание своими миражами и сводил с ума… Оператор Андрей Москвин воскресил на экране неверную, призрачную атмосферу Петербурга. Кадр, где скрюченная фигурка замерзающего в этой ледяной пустыне Акакия Акакиевича словно пытается вымолить что-то у неподвижного сфинкса, — вариация на тему пушкинского «Медного всадника», воплотившего фатальное противостояние державного идола и «маленького человека».

«Третья Мещанская», 1927, реж. Абрам Роом

Москва в одной из самых проникновенных советских картин словно увидена женскими глазами. Людмила, героиня фильма, живет на уютной старомосковской улочке с деревянными домами, газовыми фонарями, церков­ками и монументальными дворниками — стражами этого сложившегося за десяти­летия миропорядка. В ее полу­подвал, как шум прибоя, доносятся гомон и дыхание огромного и влекущего города…

«Октябрь»,1927, реж. Сергей Эйзенштейн, Григорий Александров

Сергей Эйзенштейн — дитя «серебряного века» и гурман культуры. Но авангардистская вера и социальный заказ заставили его снять Петербург как скопище каменных глыб и мертвых монументов, которые, тем не менее, наделены некоей злой энергией. Вот — «стреляющая», плюющаяся пулеметным огнем кариатида… Вот — разводящийся мост словно грозит разорвать пополам тело убитой девушки… Сама архитектура Петербурга и мифологические мотивы его — угрожают и палачествуют… Эту твердыню старого мира необходимо взять приступом. Эмблематичным для фильма стал кадр, в котором рабочий башмак попирает завиток чугунной решетки ворот Зимнего дворца.

«Дом на Трубной», 1928, реж. Борис Барнет

Москва Барнета — теплый, уютный город переулков, тупичков,тихих двориков, обжитых добросердечными чудаками и комедийно обрисованными обывателями. Нежность, с которой изображен этот мир, кажется прощальной — над ним явно нависла некая угроза… Режиссер с тревогой чувствует, что с медленным удушением нэпа Москва превращается в город регламента и мертвых ритуалов.

«Человек с киноаппаратом», 1929, реж. Дзига Вертов

Это урбанистический гимн Москве — городу, где поэтичен любой труд, красиво любое лицо и даже движение толп целесообразно. Кадр, где Большой театр «разламывается», будто на холсте кубиста, часто приводили в пример «глумления» над классической культурой. Но в этом фильме художник и город вступают в дерзкое сотворчество, легко понимая друг друга. Москва здесь соразмерна человеку, а сам фильм — манифест безоглядной свободы.

«Обломок империи», 1929, реж. Фридрих Эрмлер

Спор с мирами и мифами петербургской культуры пронизывает творчество Фридриха Эрмлера. В фильме «Обломок империи» город, сменивший свое имя, посещает чистая душа, исполненная неведения: бывший унтер Филимонов явился сюда словно из ниоткуда, совсем на манер князя Мышкина. Но сквозь будни вроде бы ставшего советским города проступают не вытравляемые паскудством «нового быта» реалии его культуры и мифо­логии… Как обойтись здесь без главного петербургского мифа о вечном противостоянии державного идола — челове­ческой «песчинке», без мифа о «Медном всаднике»? И встреча эта состоялась — разумеется, «песчинка» осознала, что ей надлежит следовать прямиком по указанному вождем пути…

«Юность Максима», 1934, реж. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг

В Петербурге этом — нет Летнего сада, Эрмитажа и Зимней канавки. Здесь плоские фасады домов, уходящие в унылую перспективу, а высокие брандмауэры украшает разве что дурацкая реклама «лучших в мире пилюль АРА», которыми, разумеется, никто не пользуется в этих пролетарских кварталах, плотно взявших в кольцо респектабельный центр города. Фабричная копоть намертво въелась и в лица рабочих, и в стены заводских корпусов. Это — Петербург рабочих окраин и пригородов, с трактиром, где надрывно рыдает хриплая гармошка, с полицейским участком, с голубятнями на крышах и с воскресными пикничками у тихого озера, где тренькающая гитара наигрывает мелодию задорной и мечтательной песни про «шар голубой»…

«Цирк»,1936, реж. Григорий Александров

В комедийной мелодраме о том, как американская циркачка обрела в Москве новую Родину, — по сути, нет Москвы. Действие фильма округло замкнуто цирковой ареной. Размашистой поступи «нового мира» удается прозвучать лишь в бравурном финале — прямо на зрителей идут знаменосцы, и фронтальная композиция этих кадров напоминает холсты Дейнеки тридцатых годов. Неявно, но непримиримо — спорят в фильме два образа: цирковой арены с ее уютной вечной мифологией и — Красной площади как центра мифологии новой.

«Новая Москва», 1938, реж. Александр Медведкин

Фильм призван был прославить сталинский план реконструкции Москвы с его уничтожением многих исторических мест и памятников. Но режиссер с даром сатирика не смог подавить своих чувств: изображенная здесь имперская Москва будущего, увенчанная циклопическим сооружением Дворца Советов с возвышающейся над городом фигурой Ленина, — холодная, бездушная и зловещая. Это ощутили и заказчики — фильм не вышел на экраны.

«Подкидыш», 1939, реж. Татьяна Лукашевич

В «Подкидыше» все помнят Раневскую в огромной панаме, с игрушечной трубой и сакраментальным «Муля, не нервируй меня»; самого Мулю в косоворотке и с авоськами, поминутно обтирающего шею платком, да потешную кроху с косичками — подкидыша Наташу, в одиночку путешествующую по очень-очень большому городу. Этот город, населенный услужливыми прохожими, заботливыми дядями Степами в белоснежных униформах, киосками с газировкой, добродушными авто­мобилями, уступающими дорогу пешеходам, — разумеется,ничего не имеет общего с Москвой 1939 года…

«Светлый путь», 1940, реж. Григорий Александров

Картина сплавляет новейшую социальную мифологию с элементами традиционных фольклорных представлений. В ней происходит окончательное и наглядное формирование образа Москвы как воплощения извечного желанного, но фатально недостижимого «Града Китежа», краеугольного камня «русской идеи». В Москве этой нельзя просто жить — грезам о ней можно лишь предаваться в сладких видениях, как мечтам о полетах на ковре-самолете

«Летят журавли», 1957, реж. Михаил Калатозов

Оператор Сергей Уресевский, ученик легендарного Родченко, снял Москву в духе подзабытых уже конструктивистских канонов своей молодости. Подобная Москва, казалось, должна отталкивать холодком схематизма — но непостижимым образом она здесь странно тревожная, таинственная и метафизичная. Стылая стальная гладь Москвы-реки, вдоль набережной которой пробегает лирическая пара — уже только в этих кадрах есть образ рока, который навис над беззаботными героями…

«Я шагаю по Москве», 1963, реж. Григорий Данелия

Это Москва — город юных и легких на подъем. Здесь юноши ходят пружинистой походкой, а девушки почти всегда вальсируют под теплыми струями дождя… Здесь легко находят новых друзей — и легко расстаются с ними, уезжая на далекую сибирскую стройку с журналом «Юность», свернутым трубочкой, едва успев поцеловать в метро любимую девушку… Здесь настоящее братство связывает первых встречных и просто прохожих, и нет, пожалуй, у нас более легкокрылого фильма об эпохе шестидесятых…

«Застава Ильича», 1964, реж. Марлен Хуциев

Облик хуциевской Москвы — и ночные, окутанные мягкими сумерками перекрестки с перемигивающимися светофорами, и подернутые сыроватым туманом осенние бульвары, и шумные первомайские демонстрации с их отнюдь не только «организованным» весельем, и строгий Мавзолей на Красной площади, и тени красногвардейцев, что бессменным ночным дозором проходят вдоль гранитного парапета Москвы-реки… Искренняя вера художников в обновление самих начал советской жизни свершила невероятное: здесь живо и естественно то, что в ином фильме казалось бы нарочитым и пошлым.

«День солнца и дождя», 1967, реж. Виктор Соколов

Дух Петербурга мало подвержен переменам, оттого внешние поветрия нагляднее прослеживаются в «московских» картинах. «Пересаживание» их мотивов на петербургскую почву всегда казалось искусственным… «День солнца и дождя» Виктора Соколова — лирическая картина о взрослеющих подростках, вроде бы вполне отвечающая формуле «молодежного» кино шестидесятых: «Бывает все на свете хорошо…» Но не приживаются эти «простые истины» под сырыми ветрами Петербурга… Сами грустные графические виды его, то иссеченные хлопьями мокрого, липнущего к лицам снега — внесли в фильм ноту печали и задумчивую сосредоточенность.

«Три тополя на Плющихе», 1967, реж. Татьяна Лиознова

Вечный мотив: столица глазами провинциала. Москва оглушает Нюру-Татьяну Доронину, поражает ее неискушенное воображение — гулом, грохотом, людскими толпами, непомерными пространствами… И все же ее возвращение в родную деревню — изгнание из рая… Классический выбор между долгом и чувством, между устоявшимся укладом и живой жизнью — в основе сюжета фильма, причем роль чувства и живой жизни здесь, наряду с обаятельным таксистом — Олегом Ефремовым, играет и Москва…

«Три дня Виктора Чернышева», 1968, реж. Марк Осепьян

Вместо воспетых культурой шестидесятых мечтателей, лириков и правдоискателей — скучающая, апатичная, болтающаяся по дворам и простаивающая в подворотнях молодежь. Эти не станут до хрипоты спорить об идеалах революции… Образ города так же стерт, как и внутренний облик самого Виктора Чернышева, равно открытого добру и злу. Вроде те же московские улочки и дворы, что и в фильмах по сценариям Геннадия Шпаликова, — да только воздух здесь не тот, он словно напоен невысказанной тревогой. В изображении Москвы на глазах исчезают лирические краски, в ее облике появляются черты стандарта.

«Монолог», 1972, реж. Илья Авербах

Профессор Сретенский в исполнении Михаила Глузского — ленинградский интеллигент, житель придуманного им города, наполненного милыми его сердцу миражами прошлого. Пространство «прошлого» пополняется каждым днем прожитой жизни, пространство будущего — неумолимо сужается. Для того чтобы совершать свои сентиментальные путешествия, ему не требуется никуда уезжать — Васильевский остров и есть его Земляничная поляна.

«Женитьба», 1977, реж. Виталий Мельников

В Петербурге Гоголя обычно стараются выявить гротескное или мистическое начало. Но Виталий Мельников, поэт обыденности, экранизирует «Женитьбу» как тихую, камерную драму из жизни любезных его сердцу незлобивых и незадачливых обывателей. Петербург этого фильма — уютный, щемяще провинци­альный: здесь маленькие домики и тесные дворы, деревянные заборы и ворота; здесь знают толк в еде и наливках, позевывают, мечтают, подолгу сидят в девках и бесконечно сватаются… Кадры этого фильма, залитые теплым янтарным светом, заставляют вспомнить сюжеты и живопись Павла Федотова.

«Осенний марафон», 1979, реж.Георгий Данелия

Не бытовая комедия о метаниях безвольного интеллигента между супругой и возлюбленной, а драма о вечной раздвоенности петербуржца, фатально разрывающегося меж прозой и идеалом. Сама проблематика фильма мягко и ненавязчиво отражена в образе города. Он словно разделен на «поло­винки», как и неприкаянная душа гуманитария, что прописан в безликом районе блочной застройки, а воздухом любимого своего Петербурга — мягкого, палевого, акварельного и поэтично-печального — вынужден дышать урывками, сбегая на встречи с ним, как на тайные свидания.

«Впервые замужем», 1979, реж. Иосиф Хейфиц

Классик советского каммершпиля, Иосиф Хейфиц снимал Ленинград, упорно не замечая имперской величественности дворцов и площадей, сторонясь его трущобного чрева с задворками и черными лестницами, игнорируя его мифологию и связанные с ней традиции. В этом городе — не архитектура, а жилые дома. Он населен не проклятыми тенями прошлого, не миражами и призраками великой культуры — а живыми людьми, которые ссорятся и обедают, а тем временем рушатся или, напротив, устраиваются их жизни.

«Москва слезам не верит», 1979, реж. Владимир Меньшов

Фильм выражает важнейший инстинктивный сдвиг массового сознания — отказ от «русской идеи», от построения счастья для всех и непременно в отдаленном будущем. В фильме воплощен идеал характерного для эпохи застоя «консерватизма с человеческим лицом». Москва в этом фильме — город, где, наконец, «все устроилось». Отшумели на улицах и площадях молодые смутьяны, и вот уже вполне мирно соседствуют высотки, возведенные Сталиным, с «Новой Гаваной» — Калинин­ским проспектом, прорубленным сквозь живое тело Арбата неистовым Никитой Сергеевичем. А на окраинах уютно помарги­вают теплые огоньки новых многоэтажек — ничто не будо­ражит, не тревожит память, все мягко выстраивается в единый ряд…

«Шинель», реж. Юрий Норштейн (незаверш.)

В анимационных кадрах Шинели дышит гоголевский Петербург: сочащаяся с небес морось пополам со снегом; сгорбленные фигурки чинов­ников; длинный забор, вдоль которого семенит ножками Акакий Акакиевич, следя за мерцанием дальнего фонаря; окраинный домик, за покрытым наледью окошком которого свистит, стонет, вьется кольцами поземки петербургская метель…

«Господин оформитель», 1988, реж. Олег Тепцов

Петербург начала века словно оплетен стилем «модерн» со змеящимися извивами орнаментов и причудливо изломанных декоративных завитков архитектуры, кажущейся изысканной и болезненной. Сами контрастные краски — воспаленные и ядовитые. Город болен стилем, выражающим «начала конца», пряное гниение прекрасной и извращен­ной эпохи. Стиль формирует сам сюжет этой мистической истории — он способен убивать, удушая губительными объятиями. Изысканная красота намертво обручена со смертью.

«Панцирь», 1990, реж. Игорь Алимпиев

«Панцирь» рисует город в краткую пору расцвета его легендарной «неформальной» культуры. «Мы пережили смутное время!..» — поют, почти скандируя, его молодые герои. Но вместо ветров обновления во всем сквозит дух разочарования и ранней усталости. Унылы лица героев, вымученны их игрища в грязных дворах-колодцах… Это поколение не только сызмала отравлено фарисейством советской жизни, но и разъедено изнутри миазмами города, в котором живет.

«Прорва», 1992, реж. Иван Дыховичный

«Прорва» вроде бы стремится не столько обличить тоталитарную эпоху, сколько «всего лишь» воспроизвести на экране черты ее «большого стиля» — упоительно и упоенно… В согласии с канонами апофеозного искусства славных лет Москва бравурно ликует и перекипает вечным праздни­ком. Но взгляд современного художника различает за этим карнавальным фасадом — хищное, насильственное, бездумное. Город — обманка, муляж оптимизма и бодрости, пугающий как раз своей ненатуральностью, прячущей надрыв, истерию, растерянность.

«Любовь», 1991, реж. Валерий Тодоровский

Образ Москвы мягко подкрашивает любовную историю. Облик города чуть растушеван, но это оттого лишь, что Москва в фильме — столь же ненавязчива и спасительна, как воздух, которого не замечают потому, что им дышат. Этот мир, обжитый вчерашними подростками: уютный подъезд с теплой батареей, скамейка на бульваре в валиках снега, качели на детской площадке, торчащая на юру будочка телефона-автомата — одна на микрорайон…

«Счастливые дни», 1991, реж. Алексей Балабанов

Балабанов перенес сумереч­ный мир Беккета в печальный, подернутый сыроватым туманом, пустой Петербург, по прямым проспектам которого одиноко дребезжит одичалый трамвай, а по Ломоносовскому мостику цокает копытцами ослик с плюшевыми ушками. Беккет, поэт пустоты, явил сонм теней, как бы этой пустотой и рожденных. В «Счастливых днях» «заблудившийся трамвай» напоминает известный поэтический образ Гумилева, героиня Анжелики Неволиной — хрупких добродетельных проституток Достоевского, а сам герой — маленького гоголевского чиновника… В городе этом хорошо приживаются и с готовностью воскресают тени.

«Тихие страницы», 1993, реж. Александр Сокуров

Медитация на петербургские темы русской культуры. В откровенно условном городе, изображенном Сокуровым, — в его грязновато-бурой цветовой гамме, вытя­нутых фигурах, перспективе, искаженной до того, что прохожие, кажется, вот-вот соскользнут в бездну, в атмосфере полицейского участка с его вязким, словно остановившимся временем, в нелепых и беспричинных уличных драках — физически ощущается сама материя горячечной прозы Достоевского…

поддержать
seance
Чапаев
Библио
Потенциал
СОфичка
Осколки
БокОБок
Malick
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»