18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Среда 19.07.1961

Название программно многозначное: середина недели, середина жизни, среда обитания. Воля ваша, в этой многозначности есть изрядная доля кокетства. Тем более, что из всех ипостасей для Виктора Косаковского важнейшей является третья. Автора преследует навязчивая мысль о том, что в роддоме его подменили: ради этого он пускается в путешествие в поисках себя настоящего, чтобы узнать, какую жизнь он мог бы прожить. Следовательно, он уверен, что все во власти среды обитания. Можно было бы оспаривать претензии Косаковского на обобщение, но замысел выдает себя в финале, когда камера-автор парит в небе, свысока обозревая ржавые питерские крыши.

Попытка запечатлеть на пленке жизнь коллективного тела, родившегося в один день —19.07.1961. У героев в фильме нет имени. Нет имени, записанного в книге ангелов и свидетельствующего о причастности каждого человека к вечному плану бытия. Косаковского интересует бренное, преходящее и земное, жизнь тела — страдающего, усталого, до времени состарившегося, болезненно располневшего, рождающегося, рожающего и смертного. Камера фиксирует физическое присутствие человека на земле — две, три, четыре минуты жизни, которая длится от рождения к смерти, и сама по себе представляет непостижимую тайну.

Боюсь, в переводе на любой другой иностранный язык метафорически-философский посыл картины улетучивается. «Среда заела» — эта достоевская мысль, смыслообразующая в фильме, читается только на великом и могучем. Косаковский ни горяч, ни холоден к своим героям — он объективен. И объективно фиксирует, какой это ужас — человек как продукт среды без всякой метафизической добавки.

Идея фильма — самая остроумная идея нашего документального кино последних лет. Главная ее прелесть в том, чтобы под видом портрета поколения представить портрет эпохи. И слово «среда» здесь ключевое, потому что поколения нет. Поколения возникают в дурные времена, которые определяются одним событием — например, войной или двадцатым съездом. А «Среда» говорит о том, как страшно обламывает среда любую индивидуальность.

Ощущение складывается из одних прилагательных. Очень хорошее кино. Очень убедительное. Очень жестокосердное. И очень одностороннее. Ладно, жизнь не сложилась и не могла сложиться утех, кого Виктор Косаковский снимал. А что с теми, кто живет сегодня не в Питере? А вдруг им повезло и они, да простит меня автор, счастливы?

Не могу до конца объяснить почти истерического или принципиального неприятия этого фильма. По мне, наконец, что-то изменилось в языке кино после Сокурова и в споре с его могучей метафизикой смерти. Картина Косаковского неровная. Но это — удивительно сильная амальгама случайностей, из которых надо вырываться не в смерть, а в жизнь.

Фильм блестящий. Слишком блестящий. Потрясает в нем степень правды и самозабвения автора. Но ремесло документалиста внутренне разрушительно. Косаковского обвиняют в цинизме. Не думаю, что это справедливо. Верно, он продал душу виртуальному дьяволу, но и сам заплатил за это по высокой цене. Его собственное существование сделалось иллюзорным.

Виктор Косаковский обратился к теме, которая всегда волновала русскую интеллигенцию: кто мы такие, откуда мы, зачем. Другое дело, что ответ на эти вопросы, который дал Косаковский, мало кого способен обрадовать, а безрадостных ответов не любит никто. Косаковскому удалось сделать так, что человек чувствующий ощутил ту радость и боль, ради которых только и делается кино, задумался над тем, над чем задумываться не очень хочется. И если это — среда, то я в ней жить согласна.

Ореол мученичества, приобретенный Косаковским благодаря упорному нежеланию больших жюри фестивалей давать приз его картине, может смутить и отпугнуть, как рекламная кампания. Больше в этом фильме не смущает ничто: ни жесткий взгляд на божий мир, ни убожество этого мира, ни кровь, пот и слезы, необходимые, чтобы душа появилась именно в данной точке убогого мира.

Поэт писал о том, что времена не выбирают. Виктор Косаковский пригласил встретиться ленинградцев, родившихся в среду, 19 июля 1961 года, когда и он сам появился на свет. Те, кто не эмигрировал и согласился, встретились. Кинокамера, как кисть художника, схватывает манеру поведения и речи, детали быта, за которыми просматривалась бы Среда его поколения. Кто-то ужаснулся: чернуха. Упрек не по адресу.

Фильм не о 49 мальчиках и 51 девочке, родившихся в один день с режиссером в городе на Неве, а о тотальной неизвестности, которая властвует в мире, полнящемся живыми, плотными и плотскими деталями. «Среда» — попытка заглянуть в тотальную неизвестность. Глупо видеть в ней манифест поколения, хотя сам принцип — фильм об абсолютных сверстниках, тех, кому за тридцать — и провоцирует к тому. Просто поколение это сторонится манифестов. Оно состоит из людей, себе не нравящихся и точно знающих: им нечего предложить этому миру. Оно органически безыллюзорно — какие уж тут манифесты. Оно готово предъявить миру лишь факт своего физического существования.

Значение фильма гораздо шире его собственного уникального содержания-смысла. Кислотный сегодняшний кинопроцесс не выдержал этого лакмуса, да и творцы самого процесса подкачали. Всегда готовые над вымыслом слезами обливаться, в неигровом кино не умея увидеть ни жизни, ни художества, не чуя его современных законов — не поняли, как отнестись, заподозрили тенденциозность. Никто даже не узнал в этой картине «Легко ли быть молодым?» через десять лет. Искусство любви к жизни — удел нетрусливых.

В «Среде» документальное кино вплотную подходит к границам, установленным профессиональной и человеческой честностью режиссера. Жизнь раскрывается перед ним в такой непосредственности и беззащитности, что он чувствует себя обязанным ограничить ее вполне традиционными вехами «рождение-смерть». Он и его камера знают гораздо больше о своих персонажах, чем имеют право узнать и увидеть зрители. Каждый из родившихся в тот день — айсберг, открывающий взгляду лишь верхнюю свою часть, или колодец, дно которого неведомо. Нырять туда — опасно для физического здоровья, да и это будет уже не кино. Скрыть глубины было бы нечестно с профессиональной точки зрения: это будет кино, но вполне банальное. Общее ощущение от фильма — как от безлюдных планов набережной Невы: питерский воздух, насыщенный внятным соседством грозы, ветра, облетающих в одно мгновение листьев.

По материалу — хотя его не отбирали, а лишь следовали за ним, придумав ход, — самая что ни на есть чернуха. Все в этой жизни (и в кадре) неустроено, разрушено, развеяно, получилось совсем не так, как в наивно-мечтательной песенке из шестидесятых про аиста и счастье. Какие-то они все нелепые и жалкие, эти люди, родившиеся в одном городе, в один день тридцать с лишним лет назад. При этом света в картине, на удивление, полным-полно, хотя источник не назван. И лишь в финальном парении камеры над питерскими крышами, с захватом купола Исаакия, обозначается его недекларативно зримый контур.

Лопушанский
Лопушанский
Идзяк
Кесьлевский
Beat
Austerlitz
Триер
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»