18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Режиссёры, драматурги, критики о Сергее Маковецком

К счастью, в его случае нельзя говорить об амплуа — он умеет быть всяким и способен опровергнуть любую попытку предугадать рисунок роли. При его необычности, резкости, экспрессивности — никакого одеяла на себя: идеальный партнер для всех.

Есть загадка в его психофизике, в его лице, подвижном и способном к мгновенным преображениям. Всегда увлекательно работать с артистом, предлагая ему роль как бы не впрямую. Мы с Миндадзе угадали, что наш Проводник в «Пьесе для пассажира» только и именно Маковецкий — говорю это совершенно твердо, потому что после фильма прошло уже какое-то время. Я очень хочу с ним работать и дальше. Более того, мы собирались предложить ему необычную роль во «Времени танцора». К сожалению, Сережа оказался чуть старше, чем нужно было бы. Это бы ничего, но в его глазах, во всем его облике есть некий опыт жизни, а наши герои жить только начинают. Но я обязательно предложу ему роль, которую он не ждет. Вот играл ли когда-нибудь Сережа волевого, мощного генерала? Кажется, не играл. Очень интересно. А жесткого и страшного профессора-физика с металлическим взглядом? Тоже не играл и тоже интересно. Я хочу с ним работать и дальше не только потому, что он оказался тонким и скромным человеком, самоотверженным в работе — но и потому, что в еще им не сделанном и неиспробованном угадывается результат заведомо мощный и неожиданный.

В его экранных воплощениях личностные характеристики самого Маковецкого не явлены, и потом, заметным становится надличностное и сверхличностное. Кажется, что он сам — это такая страдающая пустота.

Маковецкий — это теплая глина, которой можно вылепить все, что угодно. Эта теплая глина — как раз и есть классическая русская школа, то, что ценили прежде во МХАТе. Это способность к перевоплощен. без остатка, без зазора — такая степень ее, которая совершенно не оставляет места для личности. Это и есть лицедейство, и есть актерстве. И в этом смысле, конечно, Маковецкий гениален. Он идеален для своего времени.

Авторская манера Сергея Маковецкого настолько своеобычна, что о нем хочется говорить не как о российском актере, но как об актере русскоязычном. Его «лирический герой» больше всего походит на тип набоковского оборотня-клерка, который методично и бст гетевского угара подвергает себя метаморфозам, видя в этом особую практичность, близкую по духу к смене воротничков и стирке сорочек. Он хамелеонист, но не то чтобы рационально (в этом был бы другой пафос), а как-то физиологически. Эта переменчивость редкостным и магическим образом декларирует право человеческой особи на privacy — важно не дать себя идентифицировать (то есть создать обстановку, при которой окружающие, глядя на вас, должны все время смещать ракурс). И понятие «человеческая особь» вместо более традиционней «личности» возникает не случайно — оно точнее соотносится с актерской пластичностью Маковецкого, поскольку в нем реагирует весь эпителий. И реагирует, как кажется со стороны, на все, в том числе на температурные, колебания воздуха. Он совсем «другой» — и в своем поколении, и в отечественной традиции, и вообще.

С его обаятельной физиономией и прекрасно-грустными глазами можно играть только грешников. Что он и делает с большим или меньшим успехом. Лучшая роль — убивец в «Трофиме». Такой милый.

Тот случай, когда количество ролей перешло в качество. Не только в популярность, но и в ремесло, профессионализм. Для русского артиста маловато, хотя по нынешним временам компенсирует ту уникальность, которую одной профессией не взять. Разнообразный и широкий репертуар в кино и в театре разрабатывает аппарат этого актера. И — попадись ему настоящий режиссер, Маковецкий оказался бы, я думаю, готов не просто к еще одной хорошей роли. В его обыденной фактуре слобожанина с высшим образованием — не простонародной и не утонченной — можно разглядеть некую странность. Она, мне кажется, связана, с одной стороны, с неиспользованным комедийным талантом (он мог бы сыграть Несчастливцева у Мейерхольда или вариации «Огурцова»), а с другой — с умением бесшовно существовать в стилизации. В отличие от многих теперешних артистов он умеет играть первый план, но это умение становится стусклённым, когда в нем нет припека. Когда он играет царевича Алексея в вахтанговском театре или Трофима — Петрушку Стравинского — у Балабанова, то есть стилизованный народный тип в острой современной режиссуре, то результат получается неожиданным. Он хорошо сыграл в «Дачниках» — сыграл на большем количестве штампов, чем привыкли играть нетеатральные артисты — но профессиональная тонкость оказалась осмысленным, но все же упражнением актерского инструментария. В этом ничего драматического нет.

Он из числа владеющих тайной. За его персонажами, за ним самим в кадре всегда ощущается привкус не определимого словами веяния. Кино подчеркнуло это, как инфернальность. Возникла опасность застылости, маски. «Трофим» это полностью опроверг.

Для меня Маковецкий — один из самых интересных современных актеров. Я открыла его для себя в театре, а не в кино — в спектакле Виктюка «М. Баттерфляй». У него была прекрасно написанная, но трудная роль. Он играл очень смело и очень тонко. Я думаю, что в кино его слишком настойчиво заталкивают в амплуа неврастеника, в то время как его возможности неизмеримо шире. Его пытаются ограничить рамками образа лишнего человека, человека потерявшегося — современного интеллигента. Но для его актерского диапазона этого обидно мало, он может делать и многое другое.

В «Прорве», отношение к которой у меня непростое, он сыграл блистательно — совершенно другую роль, с совершенно другими потенциями. Он хорош и в «Макарове», где благодаря вечному мужскому символу — пистолету — привычный диапазон неврастеника был несколько расшатан. У Киры Муратовой в «Трех историях» он хорошо сыграл, но, к сожалению, снова все то же самое.

Жаль: Муратова, которая на наших глазах придумала Ренату Литвинову, использовала Маковецкого в его привычном амплуа — интеллигента, попавшего в новую ситуацию. А ведь он способен одарить замысел любым непредсказуемым содержанием.

Но вся проблема — отсутствие кинопроцесса. Когда кинопроцесс есть, режиссеру всегда интересно сделать открытие — взять актера для того, чтобы преподнести его по-новому. А в нынешней ситуации режиссеру гораздо удобнее использовать актера в уже проверенном качестве. И получается то, что по системе Станиславского называлось штампом. Маковецкий играет много, но для своих возможностей недостаточно эффективно. Меньшикову повезло больше — у него есть Михалков, умеющий ценить подобный актерский дар.

Потом, когда будут восстанавливать типы нашего времени, лицо Маковецкого, его герои будут весьма существенны. Конечно, судьба его намного счастливее сравнительно с другими актерами. И, в то же время, судьба его печальна. Потому что вялость, легкость, какая-то неопределенность — это все он делает виртуозно. А с другой стороны, переиграв это в двадцати вариациях, он уже, мне кажется, засыпает потихоньку. И я бы очень хотела увидеть режиссера, который разбудил бы Маковецкого, предложив ему феерическую роль.

Раньше я относился к Маковецкому с некоторой долей иронии, потому что он был виктюкан, а Виктюк дает несколько сомнительную славу. Других же спектаклей с его участием мне увидеть не довелось. Однако в кинематографе, в особенности в фильме «Пьеса для пассажира», он обнаружил безграничную широту возможностей. Его Шостакович в «Скрипке Ротшильда» — гениальная работа, достойная Нобелевской премии. Он может сыграть все что угодно, он ничем не уступает голливудским stars, и если он не является star в массовом сознании, то это проблема, что называется, партии и правительства.

Его любят критики, и это опасно. Я ему желаю держаться и не реагировать ни на какие высказывания любящих критиков, ни на какие статьи — в том числе и на те, что будут опубликованы в «Сеансе». Испытание успехом и признанием гораздо труднее пережить, нежели любой провал или же равнодушие. Дай Бог ему выдержать это испытание без потери для профессии.

Я уже снимал Маковецкого в главной роли, сейчас снимаю в главной роли и в дальнейшем собираюсь снимать. На него интересно смотреть на экране. Объяснить такие вещи невозможно. Он может ничего не делать. Просто стоять. Причем на площадке часто кажется, что ничего особенного. Потом смотришь материал — и все. Разводишь руками. Потому что он именно кинематографичен. Это важно: передается человек на пленке, или нет. У пленки есть такое мистическое свойство — она не всякого любит.

Я писал два сценария с расчетом на Сережу — «Макарова» (у меня просто стояла фотография на столе, когда я писал), и еще один фильм, который пока не вышел. Когда видишь перед собой его лицо — гораздо легче писать. Может быть, он самый современный артист — мягкость при закрытости.

Сережа сложный, со своими закрытыми дверями, в которые, может быть, и не стоит стучаться. Он не только сохраняет придуманное тобой для героя, но и дополняет написанное — изобретательно и не в ущерб, а лишь на пользу. В «Макарове» он очень много придумал для Макарова — походку, брюки, как он вытирает ботинки. Мне кажется, что он и есть герой нашего времени. Как в свое время Ульянов, например. Времена не выбирают, но героев выбирают. А герой нашего времени — человек растерянный и пытающийся преодолеть свою растерянность. В Сереже нас именно это и привлекает, потому что мы идентифицируем себя с его героем, потому что мы растеряны, мы на перепутье, мы живем во времена перемен.

Маковецкий не стесняется представить растерянность, и неуверенность, и страх — как они есть, он располагается в этих состояниях и существует в них тонко, разнообразно, естественно. И при этом его герои не мелкота, это настоящие драматические герои. Маковецкий — актер-труженик. Он хочет работы, но хочет и успеха. И он имеет на это полное право. Потому что, во-первых, у него дар игры. Во-вторых, у него дар труда до седьмого пота. И лишь в-третьих он, как и всякий живой человек, хочет жить вечно, и чтобы все его любили.

Маковецкий: вернувшееся — из экзистенциальной пустоты — Лицо. Это значит: после типа, характеров, персонажей, и даже актерской темы. Игра — рапидом: выражения сменяют друг друга чуть медленнее, чем надо для перевоплощения.

Один из секретов — в наложении состояний друг на друга. И главный переход — от игры, даже наигрыша, к запредельной искренности. Из этих пограничий и делается роль. Иногда — «карнавально», как в «Прорве». Иногда утрированно театрально, как в «Летних людях». Иногда — с «психологией», как в «Макарове».

Открылся едва ли на сотую своих возможностей. Всмотритесь в глаза, — настоящие, бездонные, после испытанной боли. И попробуйте ему поверить.

Маковецкий у нас белая ворона.

Не в том смысле, что он появился на сцене и экране в годы, когда поколения не делегируют от своего имени творцов и мыслителей, и творцы и мыслители вынуждены осуществляться в своем призвании разобщенно и по одиночке. И не в том смысле, что по нынешним временам он исключительно умел и разнообразно техничен: выпускники «Щуки» вообще актерски выучены лучше остальных. И не в том также, что по своей природе он актер закрытый, а «закрытый» актер не очень типичен для русского исполнительства. Но все же такие артисты у нас есть или еще совсем недавно были: Олег Борисов, Янковский, Меньшиков. К О. Борисову Маковецкий, пожалуй, ближе всего.

В ролях таких артистов поведение и его побудительные мотивы разведены: внешние проявления четко прочерчены, а их мотивация либо глубоко запрятана, либо резко обобщена, либо почерпнута из совсем другого жанрово-стилевого круга.

В лучших работах Маковецкого угадывается и вовсе радикальный метод. Роль у него строится так, что поведению предшествует как бы чужая мотивация. При этом ничто не смазано — и рисунок определенный, и психологический склад внятный. Фокус в том, что они друг друга как будто не объясняют.

Там, где актер достигает высшей сосредоточенности, это несовпадение оказывается невероятно притягательным. Оно и есть территория тайны, отличающей искусство от просто профессии. Играет ли он Шостаковича, Трофима, Макарова или судью-кондуктора, нас мало интересует, как ведет себя его персонаж (потому что чаще всего обыкновенно, то есть никак), почти не занимает, что он при этом думает (потому что тут задействованы социальные подсказки, то есть общие места), но бесконечно влечет к себе та дальняя, наглухо запертая комната (она же дорогой рояль), ключ к которой (которому) нам непременно хочется подобрать.

Ан нет. В умении прятать «ключи» Маковецкий находит для себя дополнительный игровой азарт. Призвук насмешки (над кем? персонажем? зрителем? принятой трактовкой?), эта особая актерская подсветка воспринимаются фирменной особенностью артиста. Маковецкому нужно срочно входить в большой репертуар. Не скажу, что великих ролей, на роду ему написанных, чересчур много, но среди них есть дай Бог какие: Яго, Шейлок, Свидригайлов, Воланд. Жаль, что никто не успел предложить ему Ставрогина

Я считаю, что актер чем разнообразнее, тем он лучше, тем он интересней. Сережа достаточно интересно играет разноплановые роли. Он играет характеры меняющиеся, как бы ртутнообразные. При таком количестве слишком определенных мужских, женских актеров я очень дорожу этой ртутной изменчивостью Маковецкого. Я знаю его двадцать лет и вижу, какой путь он прошел (я знаю многих, кто все потерял за эти годы). Он очень актер по самой сути своей. В нем ровно столько всего — таланта, ума, юмора, нежности — чтобы быть идеальным актером. Это очень редкое и счастливое сочетание. У кого-то чуть больше ума, чем нужно. У кого-то чуть больше того, что называется яркой личностью или — чаще — представления о том, что такое личность, то есть амбиция. Я абсолютно убежден, что его характеры рождаются помимо его воли, это все природа придумала за него, он так устроен. Его предложения на съемочной площадке всегда имеют происхождение природное, интуитивное. Это удивительное качество для артиста — когда нутро начинает играть, и выкаблучивается что-то такое, чего он сам от себя не ожидал. Но подспорье интуиции — непрестанная работа, и в том числе работа ума. Когда он работал на «Летних людях», он уже получил роль у Киры Муратовой и измучил меня бесконечными приставаниями: вот что бы я чувствовал, если бы убил человека. Меня это раздражало, конечно же. Затем я понял, что процесс накопления, который происходит в нем задолго до того, как он выходит на площадку, и дает в сочетании с природным даром поразительный результат. Не то чтобы от ума идущие подробности он копит, а энергию и рефлексы конкретного персонажа, на которых потом и строит роль. Отсюда его прелестные неожиданности на экране — в походке, в улыбке, в мгновенных переливах подчас противоположных состояний — как будто бабочки вдруг выпархивают. Откуда, что, почему — даже на репетициях этого еще не было. А вот вдруг появилось.

Когда Маковецкий ни о чем не думает, он похож на пупсика. Наверное, он об этом догадывается и потому старается, как правило, думать — тогда его лицо выражает такую гипертрофированную интеллигентность, которая граничит уже с неврастенией. Эта, явно врожденная, а не благоприобретенная, аристократическая утонченность и чувствительность не имеет аналогов в актерском поколении, к которому принадлежит Маковецкий: на кого из сверстников смогла бы Муратова надеть шляпу в «Трех историях»? Шляпу, с головой выдающую не только социальное происхождение, но и внутренний облик. Есть еще один актер с умным лицом — Меньшиков, но чтобы почувствовать разницу, достаточно вспомнить, как носит шляпу он — в «Полетах во сне и наяву».

bok
Beat
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»