18+
' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Кавказский пленник

Авторы всяких текстов, совпадающих с горячей актуалкой, сплошь говорят, что они ничего не имели в виду. Занимались искусством. Здесь такого не говорят: да, имели в виду. Это симпатично. Но у Бодрова, мне показалось, есть излишняя удовлетворенность брутальностью жеста. Что смотрелось бы гораздо органичнее в обычном боевике.

Интеллигенция заранее назначила картину в лидеры и очень ей обрадовалась: кто-то высказался о Чечне — да так, что и волки сыты, и кошки серы. Результат принес облегчение, ибо оказался лучше, чем можно было ожидать. Кроме того, от приобщенного к Европе и Америке ждали чего-то михалковского, дабы оправдать (замаскировать) свою приязнь и некоторые завидки. Дождались, впрочем, именно полуголливудского кино, где все — на поверхности, и лишь мощная отечественная основа спасает дело.

Авторов, позволивших себе возвысить гражданский голос, сегодня принято обвинять во всех грехах. В отношении «Кавказского пленника» этого делать не хочется. Хотя бы потому, что Бодров искренне примерил страшную ситуацию на собственного сына, и это позволило ему почти избежать, казалось бы, неизбежной фальши. Гамма простых истин (все люди братья, любовь побеждает смерть, око за око, зуб за зуб) сыграна так, что воспринимаешь ее, как уже однажды услышанное, и все же — достаточно свежее, чтобы не звучать невыносимой банальностью.

Не шибко изощренная, хотя и не безграмотная имитация общих мест, порожденных полувековой традицией западного антивоенного фильма. Старательно избегая схематичных и стандартных решений, которыми чревата каждая сюжетная перипетия, режиссер, явно не склонный давать волю своему воображению, покладисто довольствуется близлежащими вариациями тех же решений. Сильно же мы оголодали, если расточаем похвалы столь дежурному блюду, вся калорийность которого обеспечена такими нехитрыми специями, как злободневность, живописный антураж, участие — при никудышной игре — Олега Меньшикова и — при игре неплохой — Бодрова-младшего.

Зрительский успех «Кавказского пленника» ностальгической природы, ибо есть результат добросовестного воспроизведения классического советского фильма семидесятых во всей его эстетической чистоте: со вразумительным повествованием, идентифицируемыми персонажами и музыкальной кульминацией («Прощание славянки»). Когда-то песню в качестве кульминации ударно задействовал Глеб Панфилов в «Прошу слова» («Угрюмый лес») и пастишно повторил Никита Михалков в «Урге» («На сопках Маньчжурии»). Любопытно, что раз от разу эффект песенной доминанты становится все более мелодраматичным; под «Угрюмый лес» у Панфилова не плачут даже собравшиеся у постели умирающего ветераны; Гостюхин у Михалкова поет уже сквозь скупую мужскую, а у Бодрова крутой Меньшиков рыдает навзрыд. Вальсы и марши — абсолютно точный раздражитель, отклик на который может быть всегда один, и притом безотказный.

Режиссер старается убедить всех и себя, что идея фильма возникла раньше войны в Чечне. Хотя бояться ему стоит другого: поражает не факт попадания съемочной группы в точку будущих военных действий, а то, что с этой точки были замечены только общие места. Что, казалось бы, тоже не беда. Русские авторы всегда бежали из искушенной Европы, заболтавшей простые великие слова до полной невозможности их чистосердечного употребления, в азиатское варварство и экзотику, чтобы там вернуться к общим местам и без иронии произнести: жизнь, Бог, смерть. Беда в том, что для этого у Бодрова чистосердечия не оказалось. Изрядно переделав толстовский рассказ «для детского чтения», он, конечно, не собирался следовать его букве. Бодров попытался экранизировать дух «литературы для народа», совершенно не имея в виду никакой другой народ, кроме жюри престижного фестиваля.

Нетрудно предсказать понятный успех фильма на Западе: как замечательно, когда русские в доступной и понятной форме раскаиваются в своих завоевательных намерениях на Кавказе. Слов нет: мир несомненно лучше, чем война. Раскаяние всегда благородно, тем более прилюдное и широковещательное, на фоне этнических красот, нетронутых бомбежками и ружейной пальбой, — Лебешев есть Лебешев. Непонятно одно: как удалось господину Бодрову остаться нетронутым грязной и ох, какой некиногеничной реальной войной в Чечне. Как можно было поселить в нынешней исторической реальности в одном селе без разбору и вкупе всех лиц «кавказской национальности»? Меня не устраивает чисто коммерческий подлог: красивые туристические открытки, посылаемые через все широты и меридианы многочисленному и сытому международному обывателю. Ему и без нас многие спешат сделать красиво.

Фильм, обреченный на успех. В положительном смысле слова. В высшей степени корректное кино, причем одновременно для Востока и Запада — случай, кажется, невозможный. Доброкачественность режиссерского посыла компенсирует художественную ординарность воплощения.

Хочется сказать о том, с чем повезло и с чем не повезло режиссеру Бодрову. Ему повезло прежде всего с тем, что нынешняя жизнь оказалась в своем военном варианте куда более «выгодной» и выразительной, нежели в мирном. Те реалии, что в виде офисов и ларьков неизбежно работали против художника, в виде танков и автоматов — то есть под видом Истории — стали работать на него. Режиссеру Бодрову повезло также со Львом Толстым и Олегом Меньшиковым. А не повезло режиссеру Бодрову и прокатчикам его фильма с тем, что чеченская история продолжается и Историей пока не стала.

Первая снятая у нас по-настоящему американская картина. Дело не в деньгах или спецэффектах, а в том, что оспорить моральные выводы нельзя без ущерба для собственной нравственности.

Русская критика обвиняет Бодрова в конъюнктуре. Можно подумать, что это плохо, а не хорошо. Человек все рассчитал, к тому же рассчитал правильно — фильм «Кавказский пленник» завален призами и уже окупился. Что для российского кино небывалый случай. Смеется тот, кто смеется у кассы. Остальные, как всегда, нервничают.

Главное достоинство Бодрова в том, что он никакой не постмодернист. Не выпендривается и говорит, что думает. В России сейчас все выпендриваются. Кто никак не переболеет манией Фассбиндера, кто переделывает «Дорогу». А Бодров рассказывает истории и делает это все более утонченно. Почему-то это называется расчетом. «Кавказский пленник» — история о том, как персонажи не вписались в пространство (не о том ли история самой чеченской войны?), то есть драма, разрешенная посредством кинематографического языка. На таком уровне сейчас в России не мыслит никто.

Пылающий
Киносцена
Чапаев
Библио
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБиблиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2018 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»