18+

Подписка на журнал «Сеанс»

' . $issue->category_nicename .'

Сеансу отвечают: Принципиальный и жалостливый взгляд

Скрещение взглядов — принципиального, следовательно, безжалостного, и жалостливого, следовательно, беспринципного — делает помещенную в эту точку героиню объектом настолько страдательным, что исключает всякую рефлексию. Бергмановская «Осенняя соната», перенесенная в ландшафт родных осин, не нуждается в подробностях и полностью растворяется в картинах и этюдах, собранных в коллекцию постановщиком-художником.

Все достоинства и недостатки культурной фильмы присущи этой работе. Она передает последний (самый последний) привет от ленинградского кинематографа. Фильм не «после Муратовой», а «после Андрея Черныха». Рудименты и атавизмы. Гигантские шаги из тридцатых, Окуневская из позднего реабилитанса, главная героиня из «наших дней», ушедших уже… Только конфигурация дареных пепельниц кажется вечной — вневременность не убеждает, а дезориентирует, пыль десятилетий на всем.

Кажется, что сам сюжет вырос и выстроился из испуганного лица Колякановой, тяжелого взгляда Окуневской и сумеречных интерьеров с выцветшими фотографиями и сухими букетами. Вся эта декорация вдруг ожила, задвигалась и заговорила. О чем шла речь — вспомнить довольно трудно. Мешает шелест сухих соцветий и звон разбитой посуды. Но картинка стоит перед глазами очень явственно.

К сожалению, ни одну историю Ренаты Литвиновой ни один режиссер не сможет достойно реализовать, потому что прелесть этих историй в собственной интонации Ренаты, а не в образах и сюжетах. Сценаристка всеми средствами, включая личный пример, последовательно занимается реабилитацией пошлости, отстаивая ее право (что совершенно правильно) занимать почетное место в искусстве. Она нашла для этого верный тон — надрывный и искусственный. Но она-то чувствует интонацию «жестокого романса», а режиссеры ее имитируют. У Сухочева при этом получилось даже нечто более искусное, чем искусственное. И именно это и не пошло на пользу фильму.

Что-то в Питере неважно с экологией. Взгляд, конечно, у Сухочева принципиальный и жалостливый, но при этом выморочный и малокровный. Невнятности, поэтике «бывших федотовских» интерьеров с облупленными углами — не идут тексты Ренаты Литвиновой, которые тоже невнятны, но по-своему, с «московским» вывертом. Из другого круга эти диалоги. И лишь Татьяна Окуневская, «арбатская старушка» с горящими неиссякаемым жизнелюбием и молодой стервозностью глазами, выделяется в этом царстве теней.

Устаревшее авторское кино. Такое впечатление, что режиссер запустился лет 20 назад, а сейчас только закончил работу. А как мы любили тогда — в семидесятые — такие картины…

Дебют Сухочева доказал бессмертие ленинградской школы. Она будет жива — доколе жив дух затемненных, безбытных в своей обжитости питерских квартир, которые, кажется, не проветривались со времен блокады, и обитающие в них призраки нордических страстей. Евроремонт придет сюда нескоро.

Фильм беспредметен, так что совершенно непонятно, чем притягивает. Современностью почерка? Но и он не безупречен: в киносуществовании героини «боковые» сюжетные линии — как вставные номера (Баринов, играющий дурака-ухажера; я уж не говорю про Окуневскую — это просто изваянный бенефис). Однако тревога, разлитая в фильме, все-таки входит в твое сознание — беспредметно, безотчетно и оттого беспрепятственно. Наверное, это все-таки Наталия Коляканова — ее артистическая магия, ее чистая душа, застывшая в горестных глазах.

То, что, по авторскому заверению, «жалостливо» воссоздает Рената Литвинова в своем сценарии, оказывается, на поверку экраном, еще более страшным и трагическим, чем абакумовские допросы. Их в фильме нет, но не вспомнить о них невозможно. А поединок эгоистической молодости и безнадежно всепонимающей старости высвечен Александром Сухочевым и завораживающей актерской игрой Наталии Колякановой и Татьяны Окуневской. Смерть не гасит луч надежды, очевидно, по причине действительно «жалостливого» взгляда и веры создателей картины, что высокая духовность еще не потеряна, хотя, увы, и забита в угол.

Многие после просмотра фильма Сухочева небрежно бросали уничижительные приговоры: подражание Тарковскому, ранней Муратовой… Странно, почему забыли Антониони?.. Еще кого-нибудь можно было вспомнить из-за большой «любви» к автору и общего «сочувствия» к нынешней судьбе авторского кино. Я грустила по другому поводу и всерьез: фильм был удручающе одинок в русской программе сочинского фестиваля. Да, есть заимствования — но, слава Богу, у подлинных кинематографистов, а не у шаблонного American Film, столь нынче привлекательного для русских киноумов. «Принципиальный и жалостливый взгляд» дарит все же свой собственный мир, мне близкий и тревожащий, поэтичный и жесткий.

Конечно, Сухочева есть за что ругать. Но когда я вспоминаю, что это одна из последних картин, сделанных на Ленфильме, рука не поднимается.

В детстве была сказка — про хорошее имечко. Но забылось: то ли оно спасало от гибели, то ли приближало ее. Что-то похожее на предложенные в народной сказке обстоятельства предлагает и обсуждаемая картина. Претенциозно или иронично ее название? А претенциозность рассматривать как дерзость или как программу вступающего на поприще режиссера? Сильные слова, столкнувшись в заглавии, могут соединить и развести понятия — таков наш язык и такова широта души, что и допускает присутствие иронии. Такую часть общего запаса энергии потратить на имечко — расточительно. Хотя — как знать? — оно сработало. Автор заставил обратить на себя внимание и пожелать всерьез принципиальных успехов. Которых можно ожидать, если Александр Сухочев сосредоточит взгляд на том, чего он коснулся: то есть на чувствах, страстях и их переплетениях.

Взгляд дебютанта Сухочева трудно назвать как принципиальным, так и жалостливым. Но уж наверняка можно назвать культурным. И это немаловажно, ибо именно сегодня культура становится поводом для разнообразных спекуляций или прикрытием для некорректных упражнений. Художник возвращает эстетическую значимость изображению. И в этом — его абсолютный успех и главный просчет: изображаемое, на мой взгляд, было не менее достойным внимания.

Первое впечатление — шок, когда стройная, снятая со спины на светлом фоне окна блондинка, повернувшись, оказывается на сносях, когда безутешный вдовец внезапно оборачивается ловеласом и мышиным жеребчиком. И еще немало неожиданного и трудносовместимого, как и само парадоксальное сочетание эпитетов в названии. Фильм не выходит из головы, и остается в памяти сверх всего — сочувствие, жалость к этой женщине с волосами цвета красного дерева, такой грустной и неприкаянной в этом заброшенном и захламленном мире.

Gilliam
Beat
Gilliam
Проводник
Чапаев
3D
Московская школа нового кино
Петербургская школа нового кино

Друзья и партнеры

Порядок словTour de FilmRosebudМузей киноКиносоюзЛенфильмKinoteИное киноAdvitaФонд киноВыход в ПетербургеЛегко-легкоКиношкола им. МакГаффинаБибилиотека киноискусства им. ЭйзенштейнаМосковская школа нового киноКинотеатр 35 ммРоскино
© 1990–2016 МАСТЕРСКАЯ «СЕАНС»